Между двух полюсов ▪️

      В студии у Адама пахнет типографской краской, едва различимыми мужскими духами с приятным кедровым шлейфом и живыми розами, нагретыми под теплым светом мощного прожектора.       Пока сам фотограф занимается съемкой хорошенького парня с буйными рыжими кудрями, я устраиваюсь на удобном кожаном диване, достаю из кармана телефон и залипаю в игру, тыкая в разноцветные шарики. Все это время молодой администратор в строгих очках и наглухо застегнутой рубашке то и дело поднимает голову из-за стойки и недобро на меня посматривает.       — Заскучал? — попрощавшись с моделью, Адам опускается рядом и пролистывает снимки, довольно улыбаясь. Убираю телефон, подсаживаюсь ближе и заглядываю через плечо.        — Еще немного — и начал бы. Красивые фотографии, видно руку мастера. А что за проект, о котором ты мне говорил?       — На самом деле, ничего особенного. Просто ты мне понравился, и я решил познакомиться поближе, — наклонившись, Адам подмигивает, понижает голос до шепота, а затем кивком указывает в сторону места для съемок и встает с дивана. — Пойдем.       Иду следом, любуясь его длиннющими ногами в черных джинсах и задницей, по которой заманчиво шлепает ремень от снятых с плеч подтяжек.       Администратор поправляет свет и проводит манипуляции с камерой, настраивая объектив, пока Адам усаживает меня на высокий стул, подсказывая, как лучше позировать. Окидывает оценивающим взглядом, слегка взъерошивает волосы, подцепляет пуговицу на моей рубашке и ослабляет воротник одним движением. Оголяет ключицу и медленно поглаживает подушечкой большого пальца по коже.       — У тебя много татуировок. В каждую вложен сокровенный смысл?       Боковым зрением замечаю, как администратор поджимает губы, прищуривается и слишком резко отодвигает отражатель. Адам не обращает на него никакого внимания. Кладет руку мне на колено, убирает приставшую к одежде нитку от стоящей рядом декорации в виде ветвистого растения, и ведет выше по бедру.       — Не угадал. Большинство из них — лишь понравившаяся картинка, которую захотелось сделать на теле.       — И у этого есть значение, — Адам отходит, забирает у помощника камеру, наводит на меня и примеряется для удобного ракурса.       — Удиви своей философией, — прикусываю губу и смотрю из-под ресниц, заносчиво приподняв подбородок. Адам щелкает затвором и делает два шага в сторону.       — Это показывает, что хоть ты человек спонтанный и часто делаешь необдуманные поступки, но полностью в себе это принимаешь. Оправдываться и извиняться не в твоем стиле. В близком окружении не так много людей, потому что далеко не все одобряют такое отношение, — он перехватывает фотоаппарат поудобнее. — Покажи мне задумчивость, Алекс.       Я замираю, слегка приоткрыв рот, но так и не нахожу, что сказать в ответ. Адам пользуется моментом, делает еще несколько снимков, нацеливаясь, словно охотник на жертву, одобрительно кивает головой и продолжает:       — Но теми, кто рядом, ты дорожишь. Оберегаешь. Порой, даже им в ущерб. Не любишь отступать. Иногда признаешь себе, что неправ, но не говоришь вслух.       Сказав это так спокойно, словно прочитав заготовленный текст с листа, Адам отнимает камеру от лица и улыбается.       — Насколько я близок к правде? Не задел излишней прямотой?       — Нет, что ты. Меня вообще трудно чем-либо удивить, Проницательный Адам.       Он хмыкает и убирает фотоаппарат в чехол. На вопросительный взгляд поясняет:       — Люблю более живую обстановку, так что при возможности буду делать еще снимки. А пока достаточно. Кстати, как впечатления от студии?       — Уютно. Располагающая атмосфера, да и фотограф привлекательный. А еще он спит с администратором и не смущается заигрывать со мной при нем.       — С чего ты взял? — он фыркает, незаметно оборачиваясь на помощника в другом углу комнаты.       Мы отходим к столу возле окна, чтобы посмотреть на разложенные готовые фотографии. Адам сортирует их, убирая одни в подписанные разными именами конверты, а другие небрежно откладывает в сторону.       — Его выражение лица было довольно красноречиво. Казалось, так и запустит в нас чем-нибудь.       — Ах, вот что… Стараюсь не давать Остину лишнего повода, но он молод и не лишен романтики, так что питает некоторые иллюзии на мой счет. Но слишком скромные, пусть даже и привлекательные ботаники не в моем вкусе.       — Интересно, — опираюсь на подоконник, вытягиваю руку и веду по груди Адама, опускаясь к животу, — а кто в твоем?       Он насмешливо прищуривается и не отрывает взгляд от моих пальцев до тех пор, пока я не щелкаю ногтем по пряжке ремня.       Вернувшийся Остин с громким хлопком опускает упаковку бумаги на стол. Мы вздрагиваем и невольно отодвигаемся друг от друга. Администратор почти убегает за стойку, садится за компьютер и что-то нервно печатает, опустив голову. Он шумно вздыхает, когда Адам тянет меня за рукав, указывая на соседнюю комнату.       — Что, прямо здесь? — едва за нами захлопывается дверь, сминаю край его футболки, тяну к себе и приподнимаюсь на цыпочках. Я значительно выше среднего, но рост Адама явно перешагнул отметку метр девяносто. — Тебя заводит, когда кто-то может услышать? Хочется остроты и совсем не жаль влюбленного Остина? Парень ведь с ума сойдет от ревности.       — Ты о чем? — Адам мажет губами совсем рядом с моим виском, невозмутимо отступает и приглушает свет. Достает с полки несколько банок разных размеров и аккуратно выливает растворы в небольшие контейнеры. — Мы будем проявлять фотографии.       Хмыкнув, наблюдаю за его действиями и усаживаюсь рядом. Что ж, если решил поиграть в недотрогу, могу и подождать. Чем сильнее напускная холодность, тем горячее будут последствия.       Несколько минут мы молчим. Глаза постепенно привыкают к красному освещению, и я рассматриваю полутемное помещение с длинным столом, над которым вдоль натянута веревка с болтающимися прищепками. У стены два стеллажа, заваленные коробками, мотками пленки, сломанными настольными лампами и прочими принадлежностями, в которых разбираются только фотографы. Адам смотрит на медленно проявляющиеся кадры и осторожно поправляет длинными щипцами тот самый снимок, на котором я склоняюсь над догорающим мячом.       — Слишком плохие воспоминания, что их хотелось сжечь? Именно так, одному и на пустыре?       В ответ я делаю неопределенный жест, едва покачивая в воздухе кистью руки.       — Не хочешь рассказать? Мне было бы интересно.       — А, ты старомоден, и собираешься узнать меня получше прежде, чем переспать? Может, и правило трех свиданий тоже соблюдаешь?       Демонстративно закатываю глаза и разваливаюсь на стуле. Упираюсь локтем в подлокотник, подпираю кулаком щеку, а Адам лишь усмехается и выжидающе смотрит. Тяжело вздохнув, все же начинаю говорить.       — С этим мячом были связаны единственные хорошие воспоминания об отце. Но теперь он умер, и они больше мне не нужны. Редкие игры в папашу и сыночка — ничто по сравнению с тем, как он забывал про мое существование на недели.       Адам замирает, поворачивается и смотрит округлившимися глазами.       — Нет, отец не бросал меня одного дома, — протестующе выставляю вперед ладонь, поясняя. — Но каждый взгляд сквозил таким равнодушием, что хотелось исчезнуть. Он мог не разговаривать днями, проходя как мимо пустого места, или ограничивался отдельными словами. Вечерами же вовсе уходил в комнату, предоставляя меня самому себе.       Постукиваю пальцами по столешнице, наблюдая, как по прозрачному раствору в контейнере пробегает мелкая рябь. Мельком проматываю в голове фрагменты из детства и продолжаю:       — Я рос как кактус на захламленном подоконнике, который жалко выбросить, но и ухаживать за ним лень. Так, время от времени можно сбрызнуть водой, чтобы не засох, и вновь обходить стороной. Чем старше я становился, тем больше ухудшались наши отношения. Не знаю, сколько бы это продолжалось, если бы не переломный момент, когда у меня завязались первые отношения с одноклассником. Отец уехал на несколько дней, и я уговорил Лиама остаться ночевать. У нас случился первый раз. Все было прекрасно. Мы уснули обнявшись, а утром подскочили от гневного крика. Отец вернулся раньше времени, увидел нас в постели, сдернул одеяло и огрел ремнем по ногам.       Адам садится напротив и напряженно слушает, кажется даже стараясь громко не дышать.       — Он был в бешенстве. Я никогда не видел его таким. Орал, что я вырос точной копией непутевой матери не только внешне, но и перенял распутный характер. Он вымещал на мне всю злость за ее измены. Кричал, что если не остановить меня сейчас, то я закончу жизнь в ближайшей канаве, а потом схватил за шиворот и начал стегать по спине со всей запрятанной яростью. Лиам кинулся меня защищать, хватая отца за руки, но тот начал колотить и его. Отец знал семью Лиама, и был уверен, что тот не будет ничего рассказывать строгим родителям. С трудом вырвавшись, мы убежали и почти до вечера сидели на лавочке в соседнем дворе. Лиам бессильно ругался, сжимал кулаки и плакал мне в плечо. Я смотрел на покрасневшие полосы на его руках, гладил по спине и набирал сообщение брату отца.       Рассказав, что Виктор помог мне, но умолчав о том, что он запросил в ответ, я наконец затихаю. Адам не отрываясь смотрит в глаза. Тишина комнаты начинает слегка оглушать.       — Я ненавидел отца, — добавляю вполголоса, — но почему-то в тот вечер, когда он умер, и ты застал меня на пустыре, было хреново. Хотелось сделать что-то такое, чтобы забыть о нем навсегда.       — Потому что тебе жаль, что отношения с отцом были именно такими, — Адам медленно выдыхает и отодвигает в сторону негативы. — Что ж, твои родители хотя бы не врали. Знаешь, я бы предпочел открытую ненависть, чем фальшивые улыбки. Когда просьбы затыкают подарками вместо того, чтобы поговорить.       — Да что ты? — одаряю язвительной ухмылкой и наклоняю голову набок. — Сейчас расскажешь о том, как плохо жить в золотой клетке с мило воркующей мамашей рядом?       — О том, когда создаешь как можно больше проблем, лишь бы тебя заметили и проявили хоть какие-то эмоции. Когда начинаешь курить, выпивать, глотать таблетки, пробуешь белые дорожки — и все это до совершеннолетия. Тебя отправляют в дорогую лечебницу, но ни разу в ней не навещают, поручая это молодому репетитору. Тео, который подтягивал по всем предметам в элитном колледже и который подсадил на все это. Тео, который увидел легкую мишень в запутавшемся пареньке с немаленькими карманными средствами.       Адам закидывает ногу на ногу, перебирает висящую на шее цепочку с подвеской и крутится на стуле из стороны в сторону.       — Долго я не продержался. Мы с Тео устраивали вечеринки, закидывались таблетками, которые он щедро поставлял, и запивали их дорогим вином. Ночи мы тоже проводили вместе, под утро выползая из кровати только чтобы поесть и принять душ. Через месяц я снова оказался в больнице.       Адам встает и крепит фотографии на прищепки, а я поднимаюсь, чтобы ему помочь. Наши руки соприкасаются несколько раз, накаляя и без того уединенную обстановку.       — К двадцати годам отец купил мне эту студию. В другом городе, чтобы отправить с глаз подальше. Каким-то чудом я увлекся фотографией, найдя в этом некий якорь. Процесс требовал сосредоточенности, созерцания. Это увлекало, ограждая от мира и собственных проблем. Я задумывался о каждом снимке, ловил идеальные ракурсы и восхищался замороженным навсегда моментом.       — Сначала все шло хорошо. Но мне нестерпимо хотелось того драйва, отвязного безумства, которое я испытывал после очередного вещества, преподнесенного заботливым Тео. Ведь тогда я мог делать все, на что никогда не решился бы в обычном состоянии. Не хватало свободы. Поэтому я решил иногда позволять себе быть самим собой. Раз в несколько месяцев я передаю управление студией Остину и ухожу в отрыв. Никакие лечебницы не нужны. Нужно лишь вовремя остановиться.       — И что, работает? Выглядит довольно херовой затеей. Ты всегда можешь вернуться в форму через отведенный период?       — Приблизительно. В клубе, когда впервые увидел тебя на полу, я был как раз за этим. Но не успел, — повесив последнюю фотографию, он оглядывает проделанную работу и вдруг спрашивает, слегка улыбнувшись. — Кстати, что было до того, как ты упал? Твое лицо и шея были вымазаны блестками, будто ты зажимался со стриптизерами.       — Да так, какой-то странный парень пытался привести меня в чувство. До того, как ты появился. Может и правда кто-то из танцоров.       Не сообщаю не поддающийся объяснению факт, что после того поцелуя у меня пропали давние шрамы, и выглядеть я стал гораздо моложе. Словно в появлении парня в пестрой одежде и правда было что-то мистическое.       Когда все фотографии оказываются развешанными, мы с Адамом выходим в коридор, прищуриваясь от ослепляющих лампочек. Остин демонстративно не смотрит в мою сторону, изображая чрезмерную заинтересованность в затачивании карандаша. Адам останавливается около него и что-то говорит, указывая на компьютер, по всей видимости, давая указания, а я выхожу в коридор, оставив их наедине.       Адам появляется спустя пару минут и достает сигареты. Закуриваем, поглядывая в окно на опускающиеся сизые сумерки.       — Есть планы на вечер? — Адам открывает форточку, впуская прохладный летний ветер и выдыхает струйку дыма.       — Нет, но я думал позвать тебя в клуб. Тот самый, где мы встретились. Если можно это так назвать.       — Есть идея получше, — он подмигивает и смотрит на наручные часы. — Любишь музыку?       — Зависит от того, когда ее слушать. Если в тишине комнаты, лежа одному на кровати — то нет. А вот отрываться так, чтобы на следующее утро болело тело — другое дело.       — Что ж, тогда тебе понравится, — Адам улыбается, роется в заднем кармане джинсов и вынимает сложенный пополам флаер. — Посмотри, что есть.       — Приглашение на выступление местной группы? «Ждем всех, кто любит тяжелый рок…»       На фото четверо ребят. Броский грим в черно-красном цвете, несчетное количество цепей и пирсинга, татуировки и кожаные куртки. Внизу написан адрес и сегодняшняя дата.       — Не хочешь сходить? Будет весело. Живая гитарная музыка. Не то что электроника в клубе. Я устраивал ребятам фотосет в прошлый раз, и они дали по два приглашения мне и Остину. Сегодня сделаю несколько снимков концерта, и можно будет отдохнуть.       — Хм, почему бы и нет? — не совсем мой жанр музыки, но провести еще время вместе с Адамом кажется заманчивой идеей. — Когда начнется выступление?       — Чуть меньше, чем через час, есть время собраться. А Остин как раз скоро закончит работу. Я сказал ему, что некоторые дела вполне можно перенести на завтра. Он очень любит эту группу, так что точно пойдет. Вроде как с другом собирался.       Мы возвращаемся обратно в холл и наливаем по чашке кофе. Адам рассказывает про группу и участников, с которыми успел неплохо пообщаться после прошлого концерта. Чаще всех он упоминает фронтмена и то, как первым услышал от него тексты новых песен.       За болтовней незаметно пролетают полчаса. Остин приводит в порядок ресепшен, выключает компьютер и садится рядом с нами с не самым радостным видом.       — Где твой друг? Времени осталось не так много, а нам еще ехать. — Адам постукивает пальцем по приглашению. — Вызовем такси, так как обратно я вряд ли буду вести машину сам.       — Он не сможет. Только что звонил, — сокрушенно вздыхает Остин. — Так что, скорее всего, поедем втроем. Кого позвать, я не знаю. Спросил пару знакомых — все заняты.       — Слушайте, могу пригласить кое-кого, — говорю, допивая остатки кофе, и достаю телефон. — Если вы не против.       Получив утвердительные кивки от обоих, набираю Итану сообщение, спрашивая, чем он занят, и не хочет ли развеяться. Тот почти сразу же отвечает, что свободен.       Подхватываем сумки, запираем офис, забираемся в такси и вскоре оказываемся у нашего подъезда. Влетаю в квартиру, подхватываю Итана за руку, отрываю от компьютерной игры и тащу за собой. Он со смехом пытается остановить меня, чтобы нормально зашнуровать обувь. Наконец, бежим по лестнице, и я пути сообщаю ему про концерт.       Когда Итан видит Адама, его лицо слегка мрачнеет, но он все же садится на заднее сиденье рядом с Остином. Они перебрасываются парой незначительных фраз и искоса оглядывают друг друга. Наблюдаю за Итаном в зеркало заднего вида, несколько раз встречаясь с ним глазами.       По указанному адресу мы оказываемся далеко за городом у давно заброшенного особняка. Сквозь щели в заколоченных окнах видно, как где-то в глубине дома мелькают огни. Приглушенная музыка доносится вперемешку с громкими голосами собравшихся перед входом людей.       — Интересное место выбрали, любят разнообразие, — хмыкает Адам, отстегивая ремень безопасности. — Очень в духе ребят. Однажды они как-то вообще выступление около кладбища устраивали, правда полиция посчитала такое неприемлемым и разогнала всех, когда концерт был в разгаре. Что ж, давайте оценим, что у них на этот раз.       Внутри здание выглядит намного лучше, чем можно было ожидать. Стены с облезающей краской и трещинами завешаны огромными плакатами с символикой группы и подходящими по антуражу изображениями. Под потолком покачиваются лампочки с матовым светом, а ближе к сцене стоят несколько прожекторов. Народу собралась уже тьма, и наша четверка с трудом протискивается в более-менее свободное место, откуда можно смотреть выступление без мелькающих перед лицом чужих макушек.       Адам уверенно тянет нас в обход. В закулисье, где музыканты проверяют и подключают инструменты перед выходом на сцену. Парни одновременно поднимают головы, приветливо машут руками и снова возвращаются к своим делам. Один из них, по всей видимости, тот фронтмен, о котором говорил Адам, подходит к нам, держа в руке микрофон. Про себя отмечаю, что он самый привлекательный среди музыкантов: высокий, с прекрасно сложенной фигурой и нагловатыми зелеными глазами. Выкрашенные в красный цвет короткие волосы прекрасно подходят к образу кумира, днем и ночью окруженного толпой поклонников.       Они с Адамом отходят, чтобы обсудить что-то о предстоящей фотосъемке, но от моего внимания не ускользает, как парень обнимает Адама за плечи, при этом осторожно оглядываясь на кого-то из гитаристов.       Я, Итан и Остин из любопытства осматриваем остальных участников группы. Два длинноволосых басиста одеты по всем канонам рокерского вида: черные кожаные жилетки со множеством шипов на лопатках и блестящими заклепками на карманах, позвякивающие медальоны на шее и недавно нанесенный грим. Барабанщик от скуки подбрасывает в воздух палочки и ловит их то одной, то другой рукой. Выглядит он обычно, никаких украшений, которые могут мешать в процессе игры, а лишь черная майка с большими прорезями, открывающими красивые бицепсы. Я невольно засматриваюсь, и не сразу замечаю, как Адам вернулся и зовет к зрителям, а солист направился к сцене.       Пока звучит песня на разогреве, Остин, позвав за собой Итана, направляется к барной стойке с дальнем углу зала. Возвращаются оба уже с бутылкой выпивки в каждой руке. Остин протягивает одну Адаму, а Итан — мне. Дружно чокаемся «за знакомство» и делаем по нескольку глотков, чтобы взбодриться.       Адам делает снимки, музыка звучит громче, народ разогревается и пританцовывает, кивая в такт. Ловлю себя на том, что вслушиваюсь в приятный баритон, льющийся из динамиков и поглядываю на слегка раскрасневшегося и оживленного Итана. Остин громко рассказывает ему историю каждой песни и биографию ребят из группы, подтверждая слова Адама про преданного фаната. Сам Адам, убрав фотоаппарат и подмигнув мне, о чем-то шепчется с подошедшим к нему подозрительным парнем с собранными в неряшливый хвост волосами. Затем незаметно берет из его ладони маленький пакетик, быстро прячет в карман, смотрит на меня и делает едва заметное движение головой в сторону выхода.       Едва я подхожу к Адаму, фронтмен стучит по микрофону, прерывая песню и прося минутку внимания.       — Народ! Всем еще раз добрый вечер! Спасибо за теплый прием, мы рады каждому из вас! И у нас есть небольшое объявление. Некоторое время мы скрывали этот факт, но теперь хотим подтвердить слухи. Итак, я и Эндрю встречаемся! А с завтрашнего дня будем жить вместе.       Зрители взрываются одобрительным воплем, перекрываемым свистом и хлопаньем в ладоши, снимают происходящее на телефоны, в то время как к фронтмену подходит один из гитаристов и с улыбкой целует в губы.       Адам усмехается, покачивает головой, затем подцепляет меня за пряжку ремня и ведет к двери. Обернувшись, замечаю, как Остин провожает нас глазами, а потом запрокидывает голову и отхлебывает из бутылки большими глотками.       Мы проходим через две комнаты, где шум толпы немного утихает, и сворачиваем в ближайшее открытое помещение. Освещение тут слабое настолько, что с трудом можно разглядеть лица друг друга.       — Вот уж новость, — Адам останавливается и отпинывает в угол оставленную кем-то пустую бутылку из-под пива. — Не думал, что Мейсон, фронтмен, пойдет на такое. Никогда не понимал всей этой серьезности. Ведь главное быть с тем, с кем хорошо. И пока хорошо. А потом все переходит в обязанность.       — У тебя было что-то с ним? С Мейсоном? — достаю пачку сигарет и закуриваю.       — Так, несколько раз зажимались в гримерке после концерта, когда я в прошлый раз устраивал им фотосет. Недолго, но было круто, Мейс настоящий ураган. Думал, мы с ним похожи. А он теперь в отношениях. Того и гляди заведут лабрадора и уедут жить за город.       — Ты как будто ревнуешь? — делаю долгую затяжку и наблюдаю за ним.       — Нет, что ты. Просто… такие люди, как он… как мы… должны гореть, а не затухать в романтике. Знаешь, ты прав кое в чем. Мне нужно немного узнать человека, прежде чем переспать. Но вот вся эта ерунда с совместной жизнью вообще не мое. Главное — хватать моменты, пока искрит. Чтобы башню сносило от одной только мысли. А как наступает затишье — всё, пора заканчивать.        Адам берет у меня сигарету, втягивает до фильтра, бросает на пол и тушит носком ботинка. Ныряет рукой в карман, достает маленький прозрачный пакетик с белым порошком и демонстрирует мне.       — Кстати, тут угостили кое-чем. Немного, но на разок нам двоим хватит.       — После недавнего случая пока не хочется баловаться чем-то подобным, — передергиваю плечами, вспомнив боль от судорог.       — Тогда я сам. Хочешь увидеть настоящего Адама?       — А сейчас я какого вижу?       — Это лишь часть. Не самая лучшая, к слову. Вещества дают ощущение, что можно горы свернуть щелчком пальца. На месте усидеть нельзя, столько всего хочется сделать, энергия через край… Как будто что-то прячется внутри, и нужна лишь малая часть вот этого, чтобы пробудить все, что и так есть во мне.       — Знаешь, что забавно? — усмехаюсь я, когда он замолкает, — чтобы достичь того, о чем ты говоришь, мне не нужно ничего принимать. Наоборот. Мне нужно лишь прекратить лечение.       — Не понял, — Адам приближается, пытаясь разглядеть выражение моего лица в темноте, — о чем ты?       — У меня биполярка. Состояние, которое ты описываешь, мой мозг может воспроизвести сам. Правда, есть и депрессии, но это совсем другая сторона медали. О которой мы сейчас не говорим.       — Ничего себе, — он смотрит с каким-то странным восторгом, — то есть, сейчас ты на терапии? Расскажешь?       Я молча киваю, замечая, что Адам теперь стоит вплотную и гладит по плечу.       — Как-нибудь потом. Раз тебе это нужно, то делай, — показываю на все еще не раскрытый пакетик в его руках. Какой смысл оттягивать неизбежное. Ведь Адам за этим сюда и пришел.       Он поддевает пальцем уголок, осторожно раскрывая, а затем оттягивает воротник моей футболки и оголяет плечо. Наклоняется, ведет широким языком, оставляя прохладный след и сыпет содержимое на влажный отпечаток. Вдыхает, шумно втягивая носом, а затем слизывает остатки, запустив пальцы в мои волосы. Прикрываю глаза от горячего дыхания Адама и улыбаюсь, когда он решительно вжимает меня лопатками в стену. Его бледное лицо в миллиметре от моего. Он все еще тянет момент, но я чувствую исходящий от него едва сдерживаемый жар. Терпения хватает на две секунды. Рывком дергаю Адама на себя и горячо впиваюсь в губы, подхватывая язык со слабым горьковатым привкусом.       Адам отвечает жестко. Царапает зубами, кусает, плотно стискивает руками плечи, и с треском отрывает моей спиной один из плакатов со стены. Ткань повисает унылым лоскутом, падает и путается под ногами. Адам крепко вжимается грудью, мешая дышать. Мой затылок сдирает штукатурку, несколько колючих кусков царапают шею и проскальзывают за шиворот. Я с недовольным шипением вдавливаю Адаму пальцы под лопатки.       — Прости, просто ты такой… такой… — хрипло произносит он на выдохе. Скользит носом по моей скуле и трется телом так, что я чувствую его острые бедренные кости.       Он обрывает себя на полуслове и переходит в наступление. Руки стремительно ныряют мне под одежду, елозят по бокам, груди и наверняка оставляют ногтями заметные полосы, которые скоро начнут пощипывать. Пальцы чувствительно проезжаются по пирсингу в соске, я вскрикиваю и в наказание резко сжимаю зубами его нижнюю губу. Адам вздрагивает, задирает мне футболку до шеи, наклоняется и зализывает саднящее место, оставляя рядом несколько засосов.       Адам упирается лбом в лоб, часто дышит и торопливо расстегивает мне молнию на ширинке, вздрагивая от нарастающего возбуждения. Со стоном хватаюсь за его плечо, когда он крепко зажимает в кулаке мой напряженный член и делает несколько грубых движений, от которых так резко шибает в голову, что я едва удерживаюсь на ногах.       — Черт, как я тебя хочу, ты просто ходячий секс, — сквозь зубы рычит Адам, трется виском о мою скулу и быстро двигает ладонью, — с того момента, как увидел на пустыре, представлял, как будешь выгибаться подо мной.       Он почти скулит, кусая в шею, когда я нащупываю в ответ его стояк, плотно обхватываю пальцами и скольжу с небывалой скоростью. Приглушаю наши стоны, проникнув языком ему в рот и вцепившись в волосы.       Нам хватает пары минут чтобы разрядиться. Когда обжигающая, пульсирующая волна затихает, мы какое-то время стоим, прижавшись друг к другу усмиряя дыхание.       — Алекс? Ты здесь?       Вздрагиваю, когда слышу шаги и знакомый голос. Слегка отстраняюсь и быстро застегиваю джинсы, зашуршав в темноте. Итан заглядывает в комнату и прищуривается, пытаясь различить, есть ли кто в дальнем углу.       Мы откликаемся и выходим на свет. Оглядев себя, быстро смахиваю пару светлых капель, попавших на штанину, и чувствую, как горят искусанные губы. Адам расправляет на шее перекрутившуюся цепочку и подтягивает ремень.       Итан окидывает нас взглядом и отворачивается. Его ресницы моргают несколько раз подряд, на челюсти вздрагивает жилка.       — Остин перебрал с выпивкой. Нужно отвезти его домой, но он не может четко назвать адрес.       — Сейчас все сделаю, — Адам поворачивается, и я только теперь вижу, как горят его огромные зрачки, как всклочены волосы, а у кадыка красуется след от укуса. Наверняка и я выгляжу не лучше.       Втроем возвращаемся в зал. Народу все так же много. Часть в полувменяемом состоянии от выпивки, музыки и маленьких таблеток, которые нужно прятать под язык. Мы едва протискиваемся среди танцующих и видим Остина, который сидит за барной стойкой, уронив голову на столешницу. Итан треплет его по плечу. Тот поднимает голову и заваливается назад, взмахнув руками. Адам вовремя удерживает его от падения, подхватив со спины, и Остин виснет на нем, пьяно улыбаясь.       — Где ты был? Вы столько пропустили, ух! Ребята на сцене такое шоу устроили, — тянет он, гладя Адама по щеке и обвивая за шею.       — У них нашлось кое-что поинтереснее, он потом тебе расскажет, — язвительно отвечает Итан и набирает номер такси.       Остин роняет голову на грудь и, кажется, сразу же засыпает. Адам сажает его на стул, но не отпускает от себя, опасаясь, что тот упадет на пол.       Машина приезжает на удивление быстро. Остин с Адамом наспех прощаются с нами, и мы с Итаном остаемся вдвоем. Он почти не смотрит на меня все то время, пока мы ждем следующее авто. Плюхнувшись на заднее сиденье, Итан оборачивается, чтобы посмотреть на выходящих из заброшки, и вдруг задерживает на моем лице пристальный взгляд.       — А это еще что такое? — холодно спрашивает он, и указывает пальцем на ворот моей футболки. Скашиваю глаза, замечаю остатки порошка, отчетливо различимые на черной ткани.       — Это? Пыль. В здании ее полно было. — смахиваю рукой все, что привлекло внимание Итана и невозмутимо пожимаю плечом.       — И на щеке вон тоже. — Он приближается и резко хватает за плечо. Я слегка вжимаюсь в сиденье, потому что когда речь заходит о подобных вещах, Итан превращается из кроткого мышонка в зубастого волка. — Ты меня за идиота держишь? От этой пыли Адам как бешеный глазами сверкал? Алекс, ты же только лечиться начал! Это новое знакомство до добра не доведет!       Он отстраняется и еще долго громко возмущается в адрес Адама. Я молчу. Я понимаю его негодование. Но не могу отделаться от мысли, что сегодняшний вечер до сих пор приятно щекочет нервы.