Между двух полюсов ▪️

      С усилием приоткрываю веки, отгоняя сжавшую горло тошноту, и вижу покрасневшие глаза Итана перед самым лицом. Встретившись со мной взглядом, он отшатывается и выпрямляется на стуле.       — Смотри-ка, не соврал чувак. И правда убойная вещь оказалась, — с хриплым смешком тяну я.       Итан хмурится и стискивает челюсти до легкого скрипа. Больше всего на свете он хочет врезать мне по лицу от всей души.       — Ты понимаешь, что правда мог умереть?       — Все могут, — небрежно пожимаю плечом.       — Ну конечно. Тебе, как обычно, плевать. На себя. И на меня.       — Я уже давно пытаюсь донести мысль, что не тот, о ком стоит заботиться.       Итан нервно выдыхает, но молчит. Замечаю воткнутую в вену иглу капельницы и тут же ее выдергиваю. Морща нос, осматриваю безобразно-белые стены и прикроватную ширму. Ненавижу больницы. Запах тревоги, боли и антисептиков, который намертво впитываются в одежду даже после кратковременного пребывания. Придерживаю бинтом место укола и сажусь, немного заваливаясь на бок.       — Куда собрался? — Строго спрашивает Итан, удерживая за футболку. — Ты же на ногах не держишься.       — И рассчитываю на помощь, раз уж ты здесь. — Привлекаю к себе, закидываю руку за шею и горячо шепчу на ухо, — забери меня отсюда. Ты же знаешь, как я не люблю подобные места. Не будем дожидаться врача, иначе начнутся ненужные вопросы про то, где я был и что принял. А вот дома ты можешь высказать все недовольство.       Надеваю принесенную сменную одежду, нашариваю кроссовки и быстро обуваюсь, не развязывая шнурков. Опираюсь на плечо Итана и некоторое время вожусь с молнией на джинсах непослушными пальцами.       Выходим в коридор, оглядываемся по сторонам, чтобы незаметно улизнуть от медперсонала, пробегаем мимо оказавшейся пустой приемной и успешно скрываемся за входной дверью.       На улице почти сразу ныряем в такси. Сползаю по сиденью и прислоняюсь лбом к оконному стеклу. Вяло провожаю взглядом встречные машины, и вздрагиваю, когда Итан треплет по плечу. Оказалось, что я успел заснуть.       Едва зайдя в квартиру, заваливаюсь на кровать, в последний момент хватаю Итана за рукав и настойчиво тяну на себя. Он падает рядом, я отодвигаюсь к стене, освобождая место.       Итан, поколебавшись, устраивается сбоку. Поворачивается и лежит не шевелясь. Слышу его дыхание. Легкое, размеренное, приятно согревающее кожу повыше локтя. Искоса оглядываю красивое лицо с невинно опущенными ресницами.       — Как ты нашел меня в больнице? Врач позвонил?       — Нет. Какой-то парень. Сказал, что я у тебя первый в списке контактов. Назвал адрес больницы, ну я и рванул. Он ждал, пока приеду.       — Как он выглядел?       — Брюнет с короткой стрижкой. Татуировки на шее. Высокий, худой. Глаза голубые. Запомнил, потому что взгляд пристальный, насквозь прошибает, — он поджимает губы. — Я сначала спасибо сказал, что тебя не бросил, а потом подумал, что он скорее всего и дал тебе эту хрень.       — Нет, он ни при чем, — отвечаю едва внятным бормотанием. — Что сказали про приступ?       — Ничего необычного. Все из-за неизвестного вещества. К ним уже несколько человек попали с похожими симптомами. Просто прекрати принимать всякую дрянь от незнакомцев.       — Хорошо, буду только от знакомых, — пытаюсь пошутить, и вижу, как Итан недовольно сдвигает брови.       Не сдерживаюсь и запускаю пальцы ему в волосы, взъерошивая ото лба к макушке. Итан осторожно поднимает голову, но я быстро прикрываю глаза и делаю вид, что уже сплю.       В мыслях еще долго злюсь на себя за то, что в последнее время подпускаю его слишком близко. Надо положить этому конец.       Просыпаюсь один. Вставать не хочется. Я отказываюсь ужинать и лежу почти неподвижно весь вечер, разглядывая мелкие трещины на стене. Они складываются причудливым узором, цепляясь друг за друга. Продолжаю таращиться на них, пока не спускаются сумерки, а глаза не начинают слезиться и болеть.       Ночь провожу в полузабытьи, то погружаясь в сон, то выныривая. Засыпаю под утро. Вижу, как Итан заглядывает перед уходом на работу и тихо прикрывает дверь.       Днем становится холодно, до мелкой дрожи и покалывания кончиков пальцев. Кутаюсь в одеяло, но это не помогает. Что-то мешает согреться. И тогда я понимаю, в чем дело.       Вот он. Мой личный ад снова здесь. Физически ощутимая боль в районе солнечного сплетения. Кусок тягучей тоски, который разрастается, просачивается между ребер, и комната приобретает ненавистный серый оттенок. Все краски мира вытекают в окно. Веселье растратилось и ничего не осталось в запасе.       Меня окружает море. Море беспорядочных черных мыслей, которых так много, что они торчат из головы. Закрываю глаза и безвольно плыву в них, как отколовшаяся при крушении доска.       Не знаю, сколько пролетает часов. Слышу, как приходит Итан. Мой якорь, не дающий потеряться в страшном течении. Он выволакивает меня из комнаты, почти силой заставляет выпить лекарства и поесть. Безропотно жую, не ощущая вкуса. Отвожу в сторону пустые глаза, чтобы не видеть сострадания. Иногда кажется, что Итан смотрит на меня так же, как на собак и кошек, которых лечит в ветеринарной клинике.       Итан звонит на работу. Ходит по комнате и объясняет в трубку, что у меня «сменилась фаза». На том конце ему что-то понимающе отвечают, а я наблюдаю за звонко жужжащей мухой, которая бьется в паутине. Ее бесполезно спасать, ведь яд уже внутри. У нас с ней много общего.       Я — безжизненная оболочка, которая просто занимает место в комнате.       Перевожу глаза на потолок с крепкой перекладиной посередине. Думаю, выдержит ли она меня, если завязать на ней веревку. Ведь я достаточно легкий. И наверняка потерял еще пару килограмм за прошедшие три дня.       Можно разбить окно, вытащить кусок стекла и полоснуть себя по горлу. Чувствовать, как жизнь вытекает из сонной артерии и вязко впитывается в одежду. Несколько секунд мучений, и меня не станет. Успею ли я пожалеть об этом, когда будет слишком поздно?       Перебирать в голове возможные способы самоубийства — неплохое развлечение. Я бы давно выбрал один, если бы не было чертовски лень. Продолжаю лежать, не способный даже на это. Трус, который может только мечтать о красивой смерти, но никогда не решится на такой шаг. Все, что я могу — оставлять неглубокие порезы на теле. Отвлекающие от тоски на жалкие несколько минут и привлекающие внимание окружающих, безмолвно вопя о помощи.       Я — камень, попавший в кроссовок на пробежке. Выводящий из себя мелкий раздражитель, от которого хочется избавиться.       Отсчитываю дни щелчками дверного замка. Итан приходит, развеивая сгустившийся надо мной мрак. Тащит на кухню, усаживает на стул, уговаривает есть. Следит, чтобы я проглотил лекарства. Затем оставляет в ванной с теплой водой, поглядывая, чтобы я не погружался с головой. Остаток вечера отвлекает разговорами, которые я почти не слушаю.       Когда он уходит на работу, я остаюсь наедине с опустошенностью и изматывающей бессонницей. Укрываюсь с головой, пытаясь спрятаться. Хочется просто перестать дышать. Задушить себя собственными руками и покончить с этим. В этот раз яма, в которую я упал, особенно глубока.       Я — телефон с полностью севшей зарядкой.       Сегодня Итан остается в моей комнате на ночь. Вползает под руку теплым котенком и кладет голову на грудь. Дышу его запахом, украдкой дотрагиваясь губами до мягких волос. Замираю, чтобы не выдать себя дрогнувшими ресницами.       Каким бы сломанным я не был, Итан всегда рядом. Я — одно из его покалеченных животных, которому требуется уход.       Лежу не шевелясь, и Итан думает, что я сплю. Он невесомо гладит по груди, словно пытаясь успокоить и снять сковавшую тяжесть. Ладонь останавливается около сердца. Он долго вглядывается в лицо, а затем, замерев на секунду, приподнимается на локте и быстро целует в пересохшие губы.       Это словно отталкивает ото дна, резко направляет вверх и встряхивает. Сейчас. Или будет поздно. Решительно делаю глубокий вдох и распахиваю глаза. Итан растерянно отстраняется. Словно вор, пойманный с поличным. Он смотрит в темноте и шумно сглатывает.       Не давая себе передумать, рывком опрокидываю его на спину и нависаю сверху.       — Ну, давай, чего замер? Сделаем это по-быстрому, — со злостью шепчу я, преодолевая спазм в горле. — Ты же давно хочешь.       Прижимаю лопатками к кровати, грубо захватываю волосы и запрокидываю ему голову. Прикусываю пониже уха, вылизываю до подбородка и краем слуха ловлю тихий дрожащий стон, от которого прошибает до низа живота. Впиваюсь в приоткрытые губы, тщательно запоминая их вкус. Итан вцепляется мне в плечи и пытается что-то сказать.       — К чему эти поцелуи украдкой? — Стаскиваю с подушки, дергаю вниз и забрасываю его худые ноги себе на плечи. Задираю футболку до шеи, наклоняюсь и скольжу языком по груди до ямочки между ключиц. — Думаешь, мне нужна твоя нежность? Думаешь, нужно сочувствие?       Выплевываю словесный яд и бросаю взгляды на Итана, который лежит подо мной, все больше сжимаясь в комок. Его глаза поблескивают, а руки то и дело пытаются неуверенно оттолкнуть, но каждый раз останавливаются на полпути. От его беззащитной растерянности больно сжимается в груди, но я не отступаю. Нужно развеять все надежды до последней крупицы.       — Считаешь, что мы станем одной из парочек, которые готовят вместе завтраки по воскресеньям, а на годовщину трахаются при свечах? — Усмехаюсь так, что самому становится мерзко. — Нет, Малыш Итан. Я могу лишь переспать с тобой, как с одним из тех безымянных парней, забыть обо всем на следующий день и снова отправиться в клуб. Большего не будет.       Стягиваю майку через голову, отшвыриваю ее в сторону и смотрю на него сверху. Итан закрывает лицо руками.       — За что ты так со мной? — глухо произносит он, и я чуть не срываюсь испортить всю затею, с трудом удержавшись от порыва заключить в утешительные объятия.       Итан рывком выбирается из кровати, одергивает смятую одежду и быстро выходит из комнаты, ни разу на меня не посмотрев. Падаю ничком на подушку, теплую от его тела, и зажмуриваюсь.       Теперь Малыш Итан выбьет из головы романтичную чушь. И это правильно. Такие как я должны быть одиночками, чтобы не портить жизнь другим.       Утром Итан уходит молча, не заглянув в мою комнату. Слушаю удаляющиеся шаги по лестнице и какое-то время лежу в тишине, уверяя себя в том, что поступил верно.       Встаю, иду в душ и привожу себя в порядок. Доделываю последний эскиз и отправляюсь на работу. Встречаюсь с одним из постоянных клиентов и продолжаю забивать ему рукав. Парень терпелив, даже не морщится при объемном закрасе и попутно травит байки про путешествия, пока я сосредотачиваюсь над процессом.       Татуировки дополняют внешность. Получив желаемую картинку, человек чувствует себя привлекательнее и готов постигать новые вершины.       Эскиз замысловатый, и приходится потрудиться некоторое время, изворачиваясь в неудобном положении, чтобы получилось так, как нужно. Но по завершению, обработав чуть припухшую кожу, оба засматриваемся на изображение. Дракон, опаляющий огнем лежащий у его ног череп.       — Новая жизнь побеждает старую, — поясняет парень, рассматривая себя в зеркало. — Прошлое иногда нужно не только закопать, но и сжечь, чтобы не смело вернуться.       Пожимаю плечами. Я никогда особо не вдавался в значение собственных татуировок. Многие из них набиты в день задумки и не имеют смысла.       Расплатившись, парень уходит, обещая вернуться, когда надумает набить второй рукав. А я делаю парные рисунки двум веселым девушкам, решившим таким образом скрепить дружбу, и отправляюсь домой.       Итана еще нет, и я малодушно радуюсь этому. Не придется выдерживать полный обиды взгляд, от которого рот наполняется соленым.       В комнате снова погружаюсь в работу, склонившись над планшетом. Слышу ключ во входной двери, но продолжаю рисовать не шелохнувшись. Не выхожу даже покурить, решая сделать это в комнате.        Надоедливо звонит телефон, но я не собираюсь отвечать. Через несколько минут звонок раздается уже у Итана. Видимо, кто-то настойчиво желает со мной поговорить.       Дверь тихо открывается, и на пороге, прижав к груди трубку, появляется Итан.       — Чего? — Смотрю исподлобья, откинув назад мешающие светлые прядки и зажав в зубах сигарету. — Я занят.       — Виктор звонил. Твой отец умер. Его уже привезли домой, можешь съездить к своим.       Итан смотрит в глаза, пытаясь прочесть выражение лица и понять, выкину я что-то эдакое или спокойно приму информацию.       Равнодушно пожимаю плечами, сказав, что это было ожидаемо, и возвращаюсь к рисованию. Краем глаза наблюдаю, что Итан стоит еще некоторое время, всматриваясь в мои движения, и только потом закрывает за собой дверь.       Тут же отодвигаю планшет. Пытаюсь понять, что чувствую, но не испытываю абсолютно ничего. Это слегка пугает, но не удивляет. Отношения с отцом нельзя было назвать хорошими. Мы жили вдвоем с тех пор, как мать бросила меня в два года и укатила с очередным любовником за границу. А когда отец узнал о моей жизни чуть больше, чем полагалось, жить с ним стало совсем невыносимо и я съехал в неполные семнадцать. О том, что мать передала мне свой диагноз, стало известно позже.       Виктор, младший брат отца, всегда относился ко мне хорошо. Именно он навещал меня, когда появились первые признаки биполярки, и присматривал, чтобы я не натворил чего-нибудь непоправимого. Именно он предложил курсы татуировщиков и оплатил их. Именно он нашел квартиру и помогал до тех пор, пока я не устроился на более-менее приличную работу.       Именно он, заискивающе улыбаясь, намекнул несовершеннолетнему племяннику, что неплохо бы отблагодарить дядю за доброту и прижал к стене, забираясь пальцами под рубашку.       Было ли мне противно от происходящего? Нет. Виктору недавно исполнилось тридцать, и выглядел он привлекательно. Я никогда не испытывал к нему родственных чувств, а относился скорее как к другу. Но было мерзко от того, что это предложил человек, которому я доверял и от которого зависел. Не смея отказать, я поддавался рукам и слушал сбивчивый шепот о том, как он хотел этого с тех пор, как мне стукнуло шестнадцать. В груди образовалась темнота. Она разрасталась все больше, пока я, стараясь стонать громче и развязнее, впивался ногтями в сильные плечи Виктора, с трудом удерживаясь на узком подоконнике в его прихожей.       Когда это случилось впервые, я позвонил Лиаму. Парню, в которого был влюблен до банальных бабочек в животе и с которым встречался уже три месяца. Сказал, что мы расстаемся. В ответ на недоумение гадко припечатал, что он надоел, и те несколько романтичных ночей — это все, что было от него нужно.       Я знал, что Лиам примчится за объяснениями, и заперся на оба замка. Он колотил в дверь с четверть часа, пока соседи не пригрозили вызвать полицию. Я слушал доносящуюся с лестницы брань, курил лежа на спине и пялился в потолок. Я знал, что больше не смогу целовать Лиама и смотреть в его ясные глаза. Во мне словно что-то с хрустом надломилось и застыло.       Я знал, что примерно через час придет Виктор. Будет ворчать из-за дыма в комнате, а потом возьмет меня на этой же кровати.       Все продолжалось около двух месяцев. Застегивая джинсы и приглаживая волосы, Виктор сообщил, что этот раз был последним. Через неделю у него намечалась свадьба, а примерному семьянину и отцу, каким он намеревался стать на полном серьезе, ни к чему молодой любовник в виде собственного племянника. Странно. После его ухода я должен был вздохнуть с облегчением, но стало лишь хуже. Я чувствовал себя вещью, которую выбросили за ненадобностью, вволю с ней наигравшись.       Меня накрыло очередной депрессией, из которой я выбирался уже сам. Затем — период относительного равновесия и мания, во время которой я впервые уехал путешествовать по стране. Со временем это стало своеобразной традицией. Я то и дело срывался в очередной город, встречал случайных людей, отрывался с ними несколько дней и возвращался.       Постучав, Итан приоткрывает дверь и осторожно спрашивает:       — Пойти с тобой?       Встряхнувшись от воспоминаний, мотаю головой.       — Не нужно. Ты ведь его даже не знал. Повезло.       Встаю со стула, надеваю темную рубашку и выглядываю в коридор. Зашнуровываю кроссовки, выскакиваю на лестницу и вскоре оказываюсь у дома, который никогда не был родным.       Первый, с кем я сталкиваюсь в дверях — Виктор. Здороваюсь сквозь зубы и проскальзываю мимо. Он окидывает меня вслед липким взглядом и выходит покурить.       Людей в комнате немного. Знакомые лица и пара соседей. Провожу около тела отца положенные несколько минут и ухожу в спальню, которая когда-то была моей комнатой. Вытаскиваю из-под кровати коробку с вещами и зачем-то перебираю их, вороша в голове воспоминания. Беру в руки потрепанный футбольный мяч и улыбаюсь. Когда-то отец учил меня разным трюкам. Например, подбрасывать коленом несколько раз подряд. Мы даже устраивали что-то похожее на соревнования на заднем дворе. Такие моменты были только для нас двоих. Пожалуй, это одно из немногого, что вызывает теплые мысли о детстве.       — Как поживаешь, Ал? Давно не виделись.       Виктор опирается на стену, продолжает, не скрывая, облапывать глазами, но не решается приблизиться. Сейчас перед ним двадцатисемилетний псих, а не растерянный подросток, который ушел из дома. Вздрагиваю от пробежавших между лопаток колких мурашек и встаю, подхватив мяч. Подхожу к Виктору, хватаю за галстук, притягиваю к себе и шепчу на ухо:       — Рискни наведаться в гости. Покажу, насколько я тебе благодарен, дорогой дядюшка.       Сдавливаю его воротник так, что он врезается в кожу под кадыком, и влепляю в губы жесткий поцелуй. Опешивший Виктор отталкивает меня, опасливо оглядываясь на коридор. Усмехаюсь и треплю его на прощанье по щеке.       Захожу на кухню за маленьким ножом, кидаю его в сумку, выкуриваю сигарету на ступеньках старого крыльца и вызываю такси. Приезжаю на пустырь. Вокруг медленно сгущаются розовые сумерки, и загорается полоса городских огней. Опускаюсь на бревно, служившее здесь скамьей, катаю мяч ступней и смотрю вверх.       Загораются первые звезды, и я нахожу на небе ту единственную. Маленькую, едва различимую, около ручки в созвездии Ковша. Удивительно, что по прошествии стольких лет я все еще вспоминаю о симпатичном мечтателе по имени Феликс, впервые показавшем мне ее.       Подбрасываю мяч. Кручу на пальце, затем набиваю на локте, колене, щиколотке по несколько раз и прижимаю ногой к земле. Достаю из кармана нож, с силой всаживаю в упругий резиновый бок и слушаю, как с шипением выходит воздух. Режу мяч на две половины, достаю из кармана зажигалку и поджигаю. Морщу нос от горелого запаха и смотрю, как разлетаются искры. Ворошу палкой, чтобы не осталось ни куска, и слышу сбоку шаги. Раздается щелчок, и вспыхивает свет.       Поднимаю голову. Различаю худой высокий силуэт, бледное лицо с отброшенной к виску черной челкой и поблескивающий пирсинг в брови. В руке у парня фотоаппарат с перекинутым через шею ремешком.       — Извини, что сфотографировал без спросу. Но иначе момент был бы упущен. Никогда не видел такого интересного способа разводить костер. Или чем ты занят?       — Иногда прошлое нужно не только закопать, но и сжечь, чтобы не смело вернуться. — Загадочно отвечаю я и поддеваю носком кроссовка последний догорающий кусок.       — А, так это способ борьбы с плохими воспоминаниями? — Парень делает несколько снимков города и достает пачку сигарет.       — Именно. — Сажусь на бревно, оставляя рядом свободное место и тоже закуриваю. — Спасибо, что не бросил в клубе.       — Я оказался там случайно, — он выдыхает дым, приподняв вверх острый подбородок.       — Но очень вовремя. Не отвези ты меня в больницу, вряд ли мы сейчас разговаривали бы. Получается, это наша вторая случайная встреча?       — Ну, многим нравится любоваться ночным городом. Частенько заезжаю сюда покурить и подумать. Здесь шикарное место для фотосьемки. Вот, заскочил на минутку, а тут ты. Темное небо, искры, почти догоревший закат… Посмотри.       Он восторженно показывает на экране снимок. Заглядываю из интереса. Я мало понимаю в фотографиях, но изображение и правда выглядит красиво. Парень шепчет что-то про идеально падающий свет, удачно подобранный ракурс и оттенки.       — Ты очень фотогеничный, — вдруг говорит он, подняв взгляд. — Не хотел бы поучаствовать в сьемках? Мне нужен человек с привлекательной внешностью для участия в проекте, а штампованные модельные лица всем уже давно приелись.       — Никогда не делал подобного. Но совсем не против помочь своему спасителю, — улыбаюсь, игриво выгибаю бровь и смотрю в пронзительные голубые глаза.       — Тогда вот, — он достает из кармана визитку, — позвони завтра и увидимся в студии. Кстати, я Адам.       — Алекс, — жму руку, бросаю взгляд на протянутый номер телефона и убираю его в карман.        Тушу окурок и отшвыриваю щелчком пальцев. Адам смотрит на наручные часы и поднимается.       — Что ж, у меня и правда сегодня мало времени. Подвезти? Я на машине.       — Было бы неплохо.       По пути домой я узнаю, что Адаму тридцать два года. Он любит слушать легкий рок, много курит и у него собственная студия в центре города.       В разговоре мы то и дело непринужденно флиртуем друг с другом, но не переходим к действиям. Нам обоим нравится эта игра. Слишком легкая добыча вроде парней в клубе иногда приедается и хочется потянуть момент, чтобы ловить легкое возбуждение, когда обстановка накаляется до мелких искр в воздухе.       То и дело откровенно засматриваюсь на татуировки, выглядывающие из рукавов. Представляю худое, но подтянутое тело Адама в паре заманчивых поз и по ответным горячим взглядам понимаю, что он тоже мысленно меня раздевает. Становится слегка жарко, но вместо того, чтобы остановить машину под ближайшими деревьями и перебраться на заднее сиденье, мы подъезжаем по указанному мной адресу и прощаемся до завтра.       В квартире застаю сонного Итана, который смотрит мелодраму, полулежа на диване. Увидев меня, он быстро переключает канал на какой-то боевик и садится. Плюхаюсь рядом и закидываю в рот пару чипсов из тарелки на его коленях.       — Как все прошло?       — Нормально. Все остальные живы и здоровы.       — Видел дядю?       — Ага, даже немного пообщался. Жаль только, что ему не понравился разговор.       Итан вздыхает и пожимает плечами. Для него Виктор — человек, который в трудный час протянул руку помощи, и с которым я теперь не хочу общаться. Пусть так и будет. Иногда всей правды лучше не знать.       — Ладно уж, включай, чего ты там смотрел, пропустишь самое интересное. Я бы тоже поглядел что-нибудь расслабляющее.       Подсаживаюсь ближе и кивком указываю на телевизор. Итан смущенно нажимает на кнопку пульта и устремляет взгляд на экран. В фильме бурная ссора влюбленных как раз заканчивалась объяснениями в любви, а потом пара стремительно перешла к страстной постельной сцене. Забывшись, Итан с умилением прижимает руку к груди, взволнованный таким исходом событий. Этот трогательный, романтичный жест задевает во мне все, что я тщательно прячу.       Наблюдаю за ним краем глаза, игнорируя желание прижать к себе и просить прощение за всю боль, которую причинил. Не только за произошедшее прошлой ночью, но и за все грубые, совсем не заслуженные слова, сказанные чтобы ранить сильнее и оттолкнуть.       Когда идут финальные титры, я осторожно касаюсь пальцев Итана. Он вздрагивает, поворачивается и выжидающе смотрит, но слова застыли в горле, и я смотрю на него, плотно сжав губы.       — Не нужно извиняться. Я не злюсь, — тихо произносит Итан, поглаживая выступающую венку на моем запястье. — Не знаю, чего ты хотел тогда показать, но должно быть есть причины.       Сжимаю кулак и собираю всю волю, чтобы заглушить ненужный порыв послать все к черту. Признаться, что его чувства взаимны, целовать до потери памяти, а потом... Нет! Не нужно попусту будоражить воображение. Пусть я буду для Итана не совсем адекватным соседом по комнате. Другом, который может довести до бешенства. Но не парнем, подарившим надежду, а затем потерявшим контроль в очередной биполярной фазе и разрушившим все в один миг.