Стереоскоп

7 сентября 1985

             Вот почему он всегда носил с собой биту.       Она пережила достаточно столкновений. Работа Джонатана. Гвозди были перепачканы застарелой кровью, Стив хорошо помнил, как тошнота подкатывала к горлу, когда он снимал с них куски демогоргона. Он сидел тогда на полу, скрестив ноги, пока они допрашивали Уилла-с-изнанки в сарае у Байерсов, и Нэнси, иронизируя, назвала это обрядом посвящения. Оттереть кровь у него не вышло, поэтому она осталась. И, когда Нэнси отвернулась, он нанёс на рукоять засечки утащенной из ванной бритвой — по количеству убитых им монстров. А если не убитых, то оглушённых, потому что это тоже должно как-то считаться. Потом он решил, что всё это — слишком мрачно, и решил думать, что засечки означают спасённые жизни: Дастина, Макс, Лукаса, Джонатана, Нэнси. Но это было слишком сказочно, тогда как Стиву казалось, что подходит время его кончины, и она будет кровавой и уродливой.       Он не умрёт без борьбы — он всегда это знал. Он никогда не был спасителем, ему просто было больно.       Очередной ночной кошмар привёл его на старую автомобильную свалку. Он всегда приезжал туда, чтобы выпустить пар. Осколки лобовых стёкол хрустели под ногами, блестя в океане разрушения, накопившемся за годы, когда он — и многие другие — замахивались битой или кидали камень просто ради того, чтобы услышать, как что-то разбивается. Это было место, где его никто не найдёт. Его зона комфорта, отмеченная следами многих лет его агрессии.       Так он оказался на капоте какой-то древней машины, куря одну сигарету за другой. Уже год как в его жизни появилась цель: у него были любимые люди, было кого защищать, и пусть в глубине души он понимал, как глупо было думать, что он сможет защитить их в одиночку, это его не останавливало. Иногда он сидел тут, всматриваясь в лес вдалеке и высматривая движение.       И сегодня оно было.       Оно привлекло его внимание у кромки леса. Оно было быстрым, вспышкой на краю поля зрения. Он знал, что в лесу были звери, но он успел изучить их шаги и повадки — он совершенно точно не мог назвать себя специалистом, но отличить медведя от демогоргона у него бы получилось. У последнего была особенная поступь— неестественная, под стать форме его спины. Не такая, как у волка или медведя, более целенаправленная и ожесточённая, как дикая смесь шагов кошки и собаки.       Он привык слышать и видеть то, чего на самом деле не было, но в этот раз тревога грызла невыносимо. Проверь, шептала она, иди проверь.       А ещё: беги.       Но Стив Харрингтон устал бежать от того, что его пугало.       Так он оказался в лесу, держа биту с гвоздями в руках, дыша сквозь сжатые зубы. Где-то посередине между адреналиновым возбуждением и полным спокойствием. Он увидел свежий путь, обрамлённый сломанными ветками и помятыми листьями, ведущий глубже в чащу, окропленный кровью. Он услышал, как что-то ест.       — Может, собака, — прошептал Стив, приближаясь, пытаясь себя успокоить, но живот скрутило от нервов. В противоречие собственным словам руки крепче сжали биту. — Может быть и ястреб, ворона, что угодно…       Он знал, что это не так.       Чавканье прекратилось. Стив замер, его глаза округлились, сердце забилось в ушах. Он задержал дыхание. Каждая секунда длилась вечность, пока он медленно приближался к веткам, закрывавшим обзор. Он протянул дрожащую руку, чтобы раздвинуть их…       Что-то закричало.       Стив отреагировал прежде, чем это случилось. Серая вспышка выпрыгнула из кустов, промахиваясь мимо его головы когда он отскочил в сторону, подставляя руку прежде, чем напороться на гвозди собственной биты. Ладонь уколола боль — он всё-таки зацепился за один из гвоздей, и кровь нарисовала мерзкую линию вниз по запястью, словно разрезая его.       Он нервно осмотрелся по сторонам, отслеживая звуки описывающего круг чудовища. Нэнси говорила, что оно любит запах крови. Могло отследить его за много миль.       Оно снова затихло. Но в этот раз Стив был готов. И у него в запасе были три с чем-то года ярости.       Когда оно набросилось в этот раз, раскрывая свою пятиконечную пасть с рядами острых зубов, Стив замахнулся и плотно засадил биту ему в бок. Удар прошёл вибрацией от рук через всё тело, отдавая в кости. Демособака взвизгнула, беспомощно переворачиваясь в опавших листьях, цепляясь за шипы кустов. Она поднялась на ноги, отряхиваясь как настоящая собака, и негодующе повернула к Стиву свою острую безглазую морду.       Стив оскалился. Она должна была понимать базовые выражения агрессии — оскал, рычание. Стив взмахнул битой, глумясь:       — Что, хочешь ещё?       Он был напряжён и его трясло от годами накопленного гнева. Лёгким, крадущимся шагом он подошел ближе. Все его мысли перенеслись на два года назад. Испуганные глаза Макс, Лукаса и Дастина, когда они вцепились в его руки; Нэнси, держащая его на прицеле; Джонатан, умоляющий его уйти. Сколько блядских кошмаров породила эта тварь?       Она пока что не двигалась, только переступала с лапы на лапу и нюхала воздух. Стив чувствовал кровь у себя на ладони, видел, ощущал, как размазывает её по рукояти биты. Тварь перед ним была щуплой, пасть была запачкана засохшей кровью. Видимо, выживала за счёт мелких лесных жителей.       Стив решил действовать первым. Он рванул вперёд, делая замах и полностью промахиваясь, когда демособака отпрыгнула в сторону. Гвозди впились глубоко в ствол старого дерева, и Стив закряхтел, пытаясь освободить своё оружие. Тварь завыла, будто торжествуя над его неудачей, и он резко обернулся, инстинктивно хватая биту за дальний конец и с силой вырывая её из ствола. Гвозди впились в ладонь и пальцы, разрывая кожу, но боль была лишь шумом в отдалении. Он ловко перехватил биту другой рукой и с приятным хрустом засадил её прямо в омерзительный череп. Демособака завизжала, снова падая на спину, размахивая лапами во все стороны.       Стив воспользовался шансом. Что-то овладело им, двигая к жалкому, тощему тельцу с животной скоростью.       Он замахнулся, и ударил тварь в живот.       За Нэнси.       Она закричала.       За Джонатана.       Снова и снова гвозди легко раздирали бескостную плоть. Крики демособаки были похожи на те, что звучали в его кошмарах, когда её пасть наполнялась кровью детей, его кровью.       За Макс. Удар. Дастина. Удар. Лукаса. Удар. Эл.       Выдохнувшись, Стив убрал волосы с лица окровавленной рукой. Он стоял, согнувшись, бита глубоко увязла в останках демособаки. Он потянул биту на себя, размазывая кровь по земле. Хватка адреналина ослабевала, звуки и виды внешнего мира окатили его волной, он увидел неузнаваемое месиво перед собой…       И его тут же стошнило.       Ему понадобилось несколько минут, чтобы оправиться. Вытерев рот рукавом, он сплюнул на землю и осел у подножия дерева, тяжело дыша. Адреналин оставил после себя дрожь, пробиравшую до самых костей, всё его тело яростно трясло, руки кричали от боли. Он поднял ладони, чтобы осмотреть их: рассеянное листвой солнце осветило покрасневшую грязь.       Блядь. Выглядело плохо. Несколько ссадин сочились кровью. В других местах были глубокие порезы, из которых кровь лилась, стекая до основания ладоней и не думая останавливаться.       Тут он с неожиданной ясностью осознал: он должен сказать что-то кому-то. Поднять тревогу. Но Эл с Джонатаном были в Калифорнии, и он не мог сказать, выдержит ли смотреть сейчас на Нэнси. Полиция была бесполезна, они ничего не знали.       Боже, его жизнь была полным пиздецом.       Что-то намочило щёку, и он лихорадочно стёр это обратной стороной ладони, отнимая её от лица, чтобы рассмотреть, что это было. Жидкость была прозрачной. На секунду его охватила паника, и он ощупал голову, проверяя, где он мог её рассечь, и о боже, неужели повторялась ситуация с Билли?       И тут из горла вырвался тихий всхлип.       Столько было поводов, подумал он со злостью, почему сейчас? Он не плакал, когда они с Нэнси расстались, не плакал после «Старкорта», когда врачи скорой помощи прощупывали его кожу и было так больно, что казалось, будто через его скелет пропустили заряд электричества. И он не будет, блядь, плакать и сейчас. Он пережил Билли, демогоргона у Джонатана дома, своего отца и всё остальное. Так что он возьмёт эти мерзкие эмоции и засунет их подальше вглубь головы — так далеко, чтобы о них не надо было думать вообще.       Это будет пищей для размышлений на потом, когда он не будет в опасности.       Он поднялся на ноги, раздвинул листву и землю и так уже грязными кроссовками, поставил ногу на размозжённое тело и пинком толкнул в его сраную могилу.       — Землю жри, ублюдский кусок дерьма, — прошипел Стив. Он плюнул на останки прежде чем уйти.       Слёзы всё ещё текли, и ему хотелось рвать на себе волосы. Эмоции всегда вылезали наружу максимально не вовремя. Волоча биту, которая теперь была основательно перемазана ужасающей смесью их с монстром крови, он направился обратно в сторону свалки и своей машины. Руку саднило. Он чувствовал себя выжатым. Опустошённым. Казалось, это не закончится никогда.       Обмякая в водительском кресле, он уставился на свою окровавленную руку, размышляя, что делать. Чтобы отвлечься, он взял в руки биту и повернул рукоять так, чтобы были видны старые засечки. Старым строительным ножом он начал вырезать новую, надавливая на затупившееся лезвие подрагивающими пальцами, выскабливая неровную линию.       Он мог бы поехать к Робин, но она всё ещё (объяснимо) сердилась на него за то, что он проебал обещанный киновечер месяц назад, и он не хотел заставлять её ухаживать за собой, когда ему нужно было столько всего искупить.       К Дастину… Но Дастин откроет дверь и тут же закричит «охуетьчтослучилось», и Стив не знал, по силам ли ему сейчас это вынести. К тому же, Дастин был ребёнком. Он должен был жить собственной жизнью, свободной от забот о Стиве, взрослом. Который должен был держать подобные вещи под контролем и поддерживать Дастина, а не наоборот. Но чёрт, он рассыпáлся, и ему очень не хватало едкого сарказма Дастина и его непоколебимой приверженности логике и фактам. Почти непоколебимой.       Нэнси. Между ними была неловкость, и он не хотел, чтобы она хлопотала вокруг него как раньше, промакивая кровь у него на руках с мягким выражением на лице, с этими её «ты всё ещё мой друг» и «мне на тебя не наплевать, вообще-то». Она докапывалась до сути как прирождённый журналист, и она не останавливалась, пока не раскопает всё — даже если это делало ему больно.       Стив давно перевернул эту страницу. К некоторым вещам лучше не возвращаться.       Ему пора было оставить Дастина, Робин и Нэнси в покое.       Стив подумал было об Эдди, но понимал, что не вынесет показаться ему на глаза после того, что было месяц назад, когда у него считай случился пьяный нервный срыв, и он сказал много того, чего не собирался.       Закончив вырезать засечку, Стив заметил, что её надо было наносить поверх предыдущих четырёх, перечёркивая, а не рядом. Ну что ж. На хуй дурацкие правила.       Безучастно вытерев руку об штаны, он повернул ключ зажигания, и поехал к своему пустому холодному дому.              Стив осмотрел себя в зеркале ванной. Его волосы и лоб были измазаны в крови. Тёмные круги пролегли под глазами, контрастируя с его побледневшей кожей — в память о насыщенных кошмарами ночах. На щеке были брызги крови монстра. Он ожесточённо стёр её под угрожающее урчание в желудке.       Он устало наблюдал, как кровь утекает в сливное отверстие и никак не перестаёт. Рваные порезы расходились под проточной водой и снова заполнялись красным. Снова и снова.       Руки дрожали, крик демособаки до сих пор звенел в ушах. Она была маленькой и беспомощной, едва сопротивлялась его насилию. Он вспомнил Дарта. Что, если он только что убил что-то, что этого не заслуживало? Был бы в ужасе Дастин от того, что он сделал?       В том, чтобы раздумывать о невинности тех, кто был слишком молод, было на его вкус многовато философии.       В конце концов, когда-то он был жестоким. Означало ли это, что он заслуживал жить меньше других? Он думал, что покончил с этой привычкой, но судя по тому, как остервенело он избивал то чудовище — видимо всё-таки нет. Видимо, он всё ещё сам был чудовищем. Его чуть снова не стошнило.       — Оно бы выросло, — убедил Стив себя, отскребая запёкшуюся кровь от руки. Сколько бы он ни тёр, мысли рисовали болезни, которые переносила эта тварь, и то, как они поражают его. Превращают его в подобие Билли. — Оно бы выросло на хуй и начало убивать людей. А ты же помнишь, как трудно было убить такого же, только взрослого? Его даже не мы убили, а Эл. А сейчас Эл у нас нет, а даже если бы и была — у неё больше нет сил, так что это не вариант. Так что убить его — единственное решение. Ты не мог обратиться в полицию или к тем уёбкам из лаборатории, потому что к тому времени, как ты убедился бы в том, что это точно оно, оно бы уже пожирало твоё лицо. И если выбирать, кому жить — Стиву Харрингтону или демогоргону — Стив Харрингтон явно заслуживает этого больше… наверное.       Он сжал кулак, наблюдая, как выступает жилка на запястье. Движение выдавило ещё больше крови, и это уже почти доставляло удовольствие. Его снова охватил гнев. Почему он? Зачем ему понадобилось пойти тогда извиняться? Может, он был бы счастлив оставаться безмозглым, бесчувственным мудаком, не думавшем ни о ком, кроме себя.       — Надо рассказать Нэнси, — прошептал он себе под нос, пытаясь отрыть в себе хоть толику её силы. Но он не сдвинулся с места. — Ей нужно знать об этом, Стив. Блядь. Шевелись.       Но он не сделал этого. Он стоял под душем до тех пор, пока горячая вода не закончилась, а его пальцы не сморщились, убеждая себя в том, что поступил правильно. Обжигающий душ притуплял восприятие, раны на руке сначала невыносимо ныли, но потом затихли, а потом Стив перестал что-либо ощущать, потому что голову заполнили мысли. Он мог думать лишь о том чёртовом существе, как оно извивалось от боли, пока он разрывал его гвоздями. Блядь, как это было глупо. Оно могло призвать других. Он мог умереть в этом лесу, растерзанный пятидесятью такими тварями. Он помнил леденящие кровь отзвуки их криков, разносившиеся из лаборатории. Он тёр кожу и волосы до тех пор, пока не стало больно, пока его сознание не ослабло настолько, чтобы перестать настаивать на том, что он заражён.       Он не мог заплакать. Там, в лесу, это была какая-то странная случайность. Несмотря ни на что, слёзы не шли. Он не мог вызвать их даже сейчас, и застрявший всхлип камнем засел в груди до тех пор, пока наконец не растворится.       Пережить собственные мысли. Это всегда работало.       Полчаса он тщательно наводил марафет. Он обмотал руку белоснежным бинтом, стягивая кожу так туго, чтобы от боли остался лишь отзвук. Словно готовясь к съёмке, он уложил волосы назад, открывая усталые глаза, оставляя несколько выбившихся прядей, чтобы достичь вида небрежной, извращённой иллюзии красоты. Придал щекам нормальный цвет щипками пальцев, прижал к глазам охлаждённые в морозилке ложки — всё в надежде на то, что может быть Нэнси не спалит, что происходит. Но её журналистская хватка была железной.       Солнце близилось к закату, горизонт окрасило красным и фиолетовым, жара размывала их границы. Он мог с закрытыми глазами доехать до дома Нэнси, но что-то потянуло его в другую сторону. Правда, что бы Нэнси ему дала? Суровые взгляды, полные разочарования? Подтолкнула бы к действию? Чего он вообще хотел?       Он не был уверен, хочет ли знать ответ, пока не оказался перед трейлером Эдди. И осознание этого факта было самым неприятным, что произошло за сегодня.       Эдди был снаружи. Он сидел на примятом газоне в окружении нескольких бутылок и смотрел, как Стив подъезжает. Он отвёл глаза, когда Стив вышел из машины и пошёл в его сторону, сосредотачивая внимание на гитаре у себя в руках. Он подкрутил колки умелым движением, кольца у него на пальцах блеснули в сгущающихся сумерках.       — Мог бы позвонить, — сказал Эдди обыденно, словно он ожидал его появления. — Я бы принарядился.       Стив сел рядом. Его вновь охватило желание рассказать всё. Слова осели у основания языка, тяжёлые, как смертный приговор. Эдди бросил вопросительный взгляд на его перемотанную руку, но вслух не спросил — видимо, понял, что бесполезно.       — Всё в порядке, — Стив запрокинул голову, прислоняясь к холодному металлу трейлера. Он потрогал волосы, проверяя, не осталось ли на них следов крови, опасаясь, что Эдди учует запах пота и страха. Ему было страшно от мысли, что Эдди будет достаточно одного взгляда, чтобы всё понять. — Что играешь?       — Я не играю, Харрингтон, — сказал Эдди снисходительно. Он ударил по струнам, поморщился, и вновь принялся крутить колки. — Я настраиваю её.       — Зачем? Я думал, это, типа, только один раз делается, а потом можно не париться.       Эдди издал смешок, но прозвучал он неискренне:       — Если бы всё было так просто. Она расстраивается со временем.       Стива напряг звук его смеха. У него ёкнуло в желудке.       — Что случилось?       — Ничего особенного. Просто… блядь, — отрешённо ответил Эдди.       Стив услышал тон его голоса. Ему не стоило лезть, особенно учитывая то, что Эдди проявил уважение к тому, каким извращенным, вывернутым способом он сам открывался людям.       — Знаешь… Это так себе отмаза для человека, который сам говорил мне, что надо уметь принимать помощь.       — Тут дело не в помощи, Харрингтон, — Эдди поднял на него глаза. Он всегда смотрел на Стива так, словно видел его насквозь. — Это…       — Апосематизм? — Интересно, вспомнит ли Эдди отсылку?       Эдди мрачно улыбнулся:       — Да, наверное.       Стив наблюдал за тем, как Эдди настраивал гитару. Он был заворожён движениями его пальцев, тем, что тяжёлые кольца не мешали им порхать по струнам. В этом была красота, которую он никогда раньше не видел. Стив всегда глубоко ценил музыку, пусть он не понимал, как она работала или создавалась. Люди могли создавать прекрасные вещи, если хотели. Он вспомнил Робин и её широкую улыбку, показывающую дёсны, её громкий, несдержанный смех, похожий на кваканье лягушки, но в то же время похожий на музыку.       — Что бы это ни было, — тихо сказал Стив, — думаю, я понимаю.       — Да? — спросил Эдди. Стив не мог понять, был ли это сарказм.       — Не буквально понимаю, конечно… Потому что все разные, — он пытался говорить как Нэнси: осторожно, но твёрдо, прямолинейно.       Но вместо этого у него получилась неловкость с полным отсутствием такта: — Я ж не умею читать мысли. Хотя было бы охуенно. Жизнь была бы намного проще, умей я читать мысли.       Его унесло. Слишком сильным было желание заполнить тишину, пускай и каким-то бредом. Тишина давила невыносимо.       Но Эдди заслуживал чего-то нормального. Стив три года не давал ему ничего, кроме враждебности и сопротивления.       — Если бы я мог читать мысли, я бы, может, дохуя больше понимал, например… например, почему один мой друг настаивает, что ноги лучше сисек. Или, блядь, почему Дастин та-а-а-ак от тебя тащится.       Теперь Эдди смотрел на него. Его пальцы остановили дрожащие струны.       — Прости, много мата? Дастин всё время меня пилит, и я пытаюсь ругаться меньше, но…       — Стив, — перебил Эдди. — Всё нормально.       Стив издал тихий смешок. На время события дня отступили на второй план.       — Прикинь, он завёл для меня копилку. Говорит, что сможет купить себе «Атари» до конца года, и знаешь что? — Стив запрокинул голову назад и повернул её к Эдди, широко улыбаясь.— Иногда я специально матерюсь, чтобы приблизить его к этой цели. Потому что мне нравится видеть его радость, пусть она и достигается за мой счёт. Во всех смыслах.       — Говорю тебе, этот засранец слишком сообразительный. Он на чём угодно заработает, — Эдди улыбнулся.       — Знаю, — Стив закатил глаза. — Он просто неимоверно кичится этим.       Эдди долго молчал. Настройка была окончена: он провёл рукой по всем струнам сразу и прислушался к их глубокому, насыщенному звуку.       — Как бы ни бесил Дастин, — сказал Стив тихо, — он многому меня научил. До встречи с ним я был… ну, ты помнишь. Агрессивным. Обозлённым. Может, до сих пор такой. — В голове всплыла картина того, как он ожесточённо расправляется с демособакой, и он потёр виски́, прогоняя её. — Так что наверное я благодарен. Когда он орёт на меня за то, что я матерюсь. Когда поправляет меня. Видит бог, мне это пиздец как нужно. Понятно, что в моменте я хочу его послать, но он делает это потому, что ему не всё равно. В странном Дастиновском стиле.       — Меня всего-то уволили с работы, Харрингтон.       Это прервало поток сознания Стива. Улыбка исчезла с его губ.       — …А. — Он попытался найти слова поддержки, но по правде говоря он сам едва держался на плаву: всё время с окончания школы он только и делал, что скитался, пытаясь найти, куда прибиться. — Откуда? Почему?       — Из шиномонтажа. Был там механиком. Пока не… ну. Пока там не узнали о некоторых моих проблемах с законом.       Ему не надо было пояснять. Стив сразу понял, о чём он.       — У тебя иногда бывает ощущение, что всё, что может пойти не так, идёт не так? Или что если не так идёт что-то одно, оно тянет за собой всё остальное? — спросил Эдди.       Боже. Стив понимал это лучше, чем кто-либо. С момента зачатия его жизнь представляла собой череду провалов. Бóльшая часть из них — и всё недавнее — по его вине. — Мама всегда говорила, что беда не приходит одна.       — Можно ли называть бедой то, в чём виноват ты сам?       Стив пожал плечами:       — Она не уточняла. Не знаю, думаю в этом есть смысл.       — Меня оставляют на третий год, батя опять садится в тюрьму, меня увольняют… — Эдди вскинул руки. — Это какая-то безвылазная жопа. Словно кто-то на небесах точит зуб на меня лично и, честно говоря, я заебался. Есть у меня для этого вашего бога пара крепких словечек. Если он вообще существует.       Стив посмотрел на него. Лучи заходящего солнца окрашивали лицо Эдди в глубокий оранжевый цвет, приглушённый свет уличных фонарей подсвечивал его волосы сзади, словно нимб. Стив попытался не обращать внимания на то, как ёкнуло в животе, на то, как закололо кончики пальцев.       — Если увидишь его, — сказал он отрешённо, — передашь ему кое-что и от меня? У меня есть… жалоба, типа. Даже несколько. От нескольких людей.       — Сдаётся мне, он выкинет меня в ад где-то на середине моего собственного списка жалоб. Но если он меня выслушает, обещаю замолвить за тебя словечко.       — Спасибо. — Удивительным образом это была одна из самых добрых вещей, которые ему когда-либо говорили. — Знаешь, тебя скорее всего возьмут в видеопрокат.       — Видеопрокат, — передразнил Эдди, — это тот, где работаете ты, Бакли и Кит? Удивительно, что он ещё стои́т.       — Честно говоря, да, — согласился Стив. — Разогревать макароны с сыром в микроволновке на перекуре без присмотра — одно из самых опасных занятий в моей жизни.       Эдди засмеялся:       — К тому же, я буду так хорош на этой работе, что тебя уволят. Я умею продавать, знаешь ли.       Стив фыркнул:       — Да ни за что. Девушки меня обожают. Приходят туда только ради меня — с моим приходом квартальные показатели улетели в небеса, — он поднял большой палец вверх.       Какое-то время Эдди перебирал струны.       — Эй. Хочешь нажраться? — спросил он.       Стив кивнул уж слишком энергично.       Вкус алкоголя обжигал, вытесняя назойливое воспоминание о демособаке. Стив мог сделать вид, что это был застарелый кошмар. Он вообще мало о чём мог думать, потому что рядом с ним, прислонившись к стене трейлера, сидел Эдди, и у него в руках была гитара. Он завидовал ему: что Эдди мог сидеть, где захочет, говорить, что захочет, выглядеть, как захочет. Он был сплошной импровизацией. Весь на виду, обнажённая душа.       Покинув школу, Стив ясно осознал, что вся эта хуйня про «разные миры» была… хуйнёй.       Внутри трейлера они сели на полу гостиной, скрестив ноги под собой. Стив поразился коллекции кружек. «Это дядины», — пояснил Эдди сразу, но без тени смущения или стыда в голосе. Уэйна любят, тут же сделал вывод Стив, раз ему дарят так много, что их хватило, чтобы обставить периметр комнаты.       Из пьяных речей Эдди Стив знакомился с ним ближе. Он узнал, что Эдди рос с родителями, но переехал к дяде после того, как они развелись и начались трудности. Он даже не из Хокинса. Он рос в большом городе, и учился игре на гитаре потому, что это помогало ему достичь чувства свободы. Его отец заставлял его стричься под машинку, потому что был ветераном войны и хотел, чтобы всё вокруг было по стандартам.       Это было Стиву знакомо. Его отец тоже был ветераном. Вторая мировая, Нормандия, всё такое. Именно это помогло ему на выборах.       Эдди был невероятно открытым. И ему было похуй. Он словно бросал вызов всему миру: гордился тем, как выделялся, тем, что люди смотрели на него с недоумением и раздражением. «Это потому что, как говорил мне в детстве Уэйн, люди ненавидят всё, что заставляет их думать, Харрингтон, — сказал Эдди, тыча пальцем в висок, — они ненавидят всё это потому, что если они будут думать — то поймут, что их дела совсем не в порядке, что всё вокруг — неправильно, и никогда не станет правильным до тех пор, пока люди не перестанут быть такими, блядь, упрямыми. Но фрик при этом — я, да?»       — Ситуация улучшится, когда эти уебаны в правительстве наконец подохнут от старости, — закончил Эдди, — девятнадцатый век давно закончился.       Стиву показалось, что в этих словах был какой-то глубинный смысл, но он был слишком пьян, чтобы разбираться.       — Сыграй что-нибудь, — попросил он вдруг. Сигарета безвольно свисала в таких же безвольных пальцах. — Что нибудь, что я знаю.       — Что, хочешь, чтобы я сыграл что-то из какого-нибудь «Бриолина»? — фыркнул Эдди. — Именно о подобной хуйне я и говорил, кстати.       — Не смей гнать на «Бриолин». Это культовая классика.       — Мне кажется, что фильм должен быть старым, чтобы считаться культовым.       — Мамка твоя считается культовой.       Смех Эдди был пьяным, но искренним:       — Подловил.       Стив, успевший до этого распластаться на ковре, сел прямо, рассматривая его руки. Они снова заворожили его. Он проследил глазами от рук Эдди до плечей, до ключиц и вверх по шее до губ, и по спине у него снова пошли мурашки. Блядь. Он был пьян, и запретные мысли снова беспрепятственно лезли на поверхность. Ему так хотелось просто взять его, посмотреть, только ли пальцы у Эдди такие гибкие и ловкие.       Это одиночество, сказал себе Стив. И всё. Когда он последний раз кого-то целовал? Прикасался к кому-то, получая прикосновения в ответ? Ещё до пожара. Синяки и раны почти зажили, остались разве что жёлтая тень в тех местах, где были следы их кулаков, да тонкий шрам на губе. Это было малодушное, жестокое желание.       И вдруг.       — Это что, «Call Me» от Blondie? — спросил Стив, выныривая из транса. — Не думал, что ты такое слушаешь.       — Горизонты необходимо расширять, помогает играть лучше, — пожал плечами Эдди, останавливая струны ладонью. После чего начал играть какую-то более спокойную мелодию.       Ночь сгустилась. Стив растянулся на диване, смотря в окно на огромную низкую луну. Алкоголь заволок его зрение бледной дымкой. На мгновение он мог представить себя подростком, валяющим дурака в компании кого-то, кто был его другом. Без монстров, без шрамов, без бинта на ладони. Только дурацкие контрольные в школе, тусовки и ночные вылазки.       — Эй, — сказал Эдди, его голос звучал прямо над ухом. — Подвинься-ка.       Стив снова открыл глаза. Луна поднялась выше, светила ярче, а Эдди выключил свет. Стив вытянул шею, смотря за плечо, не понимая, почему Эдди просто не пошёл в кровать. Он озадаченно сощурился, рассматривая нависший над собой силуэт.       — Куда ты хочешь, чтобы я делся? — пробормотал Стив. — Я и так вжимаюсь дальше некуда.       Эдди проигнорировал его слова, ложась рядом. Стив поразился тому, как они смогли поместиться вдвоём. Колени Эдди прижались сзади к его ногам, его тёмные волосы защекотали чувствительную кожу у Стива на шее.       Стив задрожал. А потом он вспомнил, и его обдало холодом, вырывая из тепла Эдди.       — Чёрт! Я… мне надо ехать к Нэнси.       — Это может подождать. — Эдди будто произнёс заклинание, и сердце Стива, пропустив удар, забилось снова. — К тому же ты пьян, и я не позволю тебе сесть за руль в таком виде.       — Эт важно, Эдди. Надо ехать. — Слова давались трудно, они прилипали к зубам как ириска. Он прирос к месту, его суставы превратились в желе, отказываясь повиноваться желанию бежать.       — Боже, Харрингтон, какой же ты упрямый.       Бежать или прижаться к нему?       Эдди положил руку ему на бедро, и Стив перестал дышать. Он услышал, как сердце ускорило ритм у него в ушах.       — Знаешь, ты прямо как птица, — прошептал Эдди, обдавая ухо жаром дыхания, поднимая руку выше по животу, останавливаясь на полоске кожи под задравшейся футболкой. Его голос был как спичка, поджёгшая дорожку пороха. Голос Эдди сладко засмеялся в ушах, слишком сладко, приторно. — Я каждый раз боюсь сказать что-то не так и спугнуть тебя.       Птица. Стив подавил смешок. Он был очень далёк от этого образа. Он был жестокий, саморазрушительный, и пожирал себя до тех пор, пока ничего не оставалось, потому что умел только это. Он хотел бы быть мягким как птица, раз уж на то пошло, но был разве что таким же хрупким.       — Что ты несёшь? Ты пьян.       — Не, я даже не пил особо.       Рука Эдди расположилась у него на груди, и Стив выдохнул наконец воздух, который задержал. Эдди поднял руку выше, убирая в сторону его волосы, обдавая шею горячим, соблазнительным дыханием, и Стив почувствовал, что сходит с ума. Он не мог вспомнить, когда кто-то последний раз к нему прикасался, и он горел. Не мог вспомнить, когда кто-то уделял ему внимание, которое не было преисполнено насмешки или неодобрения. Он молился о том, чтобы Эдди не понял, как у него перехватило дыхание и как рьяно отбивает ритм его пульс, когда коснулся губами его разгорячённого горла.       — Я мыслю совершенно ясно.       Стив открыл глаза.       Было темно. Он сел, и с его плеч упал плед. Алкоголь осел во рту прогорклым, тяжёлым привкусом. Он дотронулся до шеи, неосознанно ища тень прикосновений Эдди, его слов. Сон основательно выбил его из колеи, вытащил на поверхность все его желания. Он опустил руку, касаясь колючего ковра и…       Чёрт. Он что, правда скатился с дивана на пол? Он обычно вертелся во сне, но не настолько же.       Тут он заметил кое-что ещё: Эдди нигде не было. Его гитара была аккуратно прислонена к стене, на полу валялась пара-другая бутылок, которые они опустошили ранее. Пепельница была заполнена остывшим пеплом. Царившая вокруг тяжёлая, всепоглощающая тишина разогнала сердце Стива до предела, оно стучало в ушах.       Эдди наверняка ушёл к себе, урезонил себя Стив. Это объясняло плед.       Стив поднялся на ноги и доковылял до кухни. Волосы встали дыбом у него на шее. Цвета, текстуры — всё было необъяснимо неправильным. Он словно был подвешен в воздухе, раздутый напряжением, раздутый злом. Он вспомнил свежевателя разума, крадущегося по торговому центру. Тревога сковала его кости, сдавила желудок.       Не стоило ему пить — это оживило воспоминания.       Чёртов Эдди — мог бы сказать, что идёт спать. Может, он хотел спасти его от унижения, потому что Стив обязательно пошёл бы за ним, и спал бы хоть на полу. Большинство ночей он проводил у Дастина под предлогом того, чтобы присматривать за ним. Спать одному было практически невозможно.       И этот сон. Боже, он до сих пор стоял перед глазами, Стив думал о тепле рук Эдди, как он держал бы его словно музыкальный инструмент… подбирал аккорды, заставлял Стива петь. Фантомный отпечаток ладони жёг ему грудь. Стив умылся холодной водой, делая глубокий вдох, чтобы утихомирить дрожь рук. Он не знал, что было хуже — сны о том, как его разрывает демогоргон, или сны об Эдди Мансоне.       Стив подобрал с пола плед и нехотя поплёлся в комнату к Эдди. Спать в темноте в окружении окон было слишком страшно: он бы всю ночь смотрел в них в ожидании чего-то и надеясь, что оно никогда не появится.       Со скрипом приоткрывая дверь, Стив заглянул внутрь, высматривая спящий силуэт…       Которого не было.       — Что? — пробормотал Стив. — Где…       Он вбежал обратно в гостиную, чувствуя прилив паники. Фургон Эдди был по-прежнему припаркован у дома. Было не так уж много мест, где он мог быть. Стив проверил в ванной и даже в чулане — Эдди нигде не было. Стив стоял посреди гостиной, и единственную компанию его колотящемуся сердцу составляла звенящая тишина.       — Я убью его, — процедил Стив себе под нос, нервно прочёсывая волосы раз, другой, десятый. — Убью его, как увижу. Он в порядке, наверняка. Он просто… снаружи. Да.       И всё же он запустил руку в ящик с приборами, обхватывая рукоять ножа.       Засунув ноги в кроссовки и готовясь выйти наружу, он услышал шелест шагов по ковру. Заготовив крепкое слово, Стив развернулся.       — Я тут.       Стив застыл на месте. Сжал нож крепче вспотевшей рукой.       Билли занимал собой весь крохотный коридор. Его волосы были мокрыми и пожёванными, на нём была окровавленная майка, из его лица торчали осколки лобового стекла. Он пах хлоркой и трупами, разлагающейся плотью и мясом, Стив был близко знаком с этой вонью. Она преследовала его. Она мерещилась ему без всякого повода.       — Ты… — Стив не мог выдавить из себя слова.       — Мне просто было интересно, как у тебя дела, — его голос окружил Стива, отскакивая от стен, словно они были на стадионе, разрывая уши. Билли всегда говорил с презрением, с убийственным спокойствием в голосе. Это навевало Стиву мысли о минах. Неверное движение — и ты труп. Словно уверенный в себе хищник, желающий поиграть с жертвой.       На земле. Билли, избивающий его до потемнения в глазах, как беспомощно он тогда себя чувствовал под ним, притворяясь мёртвым, потому что только так они оставят тебя в покое. Сцена безжалостно крутилась в голове, боль забила в затылке. Он коснулся пальцами кровоточащего носа, облизал губу. Красная жидкость вперемешку с прозрачной на его окровавленных руках.       — Катись к чёрту, — выпалил Стив, но его голос дрожал. Вкус крови был как настоящий.       — Ты стал сильнее, — заметил Билли с перекошенной улыбкой на губах, скользя взглядом по мышцам Стива. — Что, готовился к реваншу?       — Ага, к нему, — огрызнулся Стив, призывая все крупицы агрессии, что у него остались. — Тебе повезло, что мясное чудовище добралось до тебя первым.       — Правда что ли? Что ж, Король, я здесь.       Кличка пропустила через его тело заряд первобытной ярости. Она подожгла его, и он кинулся на Билли так же рьяно, как тогда в доме Байерсов. Он был ослеплён. Всё, что он видел перед собой — лицо Макс, когда она навещала его в больнице, её побелевшие пальцы, сжимавшие его запястье, и полные вины помрачневшие глаза. Отца, чья маска идеального политика просто умоляла, чтобы кто-нибудь её испортил, сбил ослепительную улыбку, обнажая скрытое уродство.       Он моргнул, и это было ошибкой. Что-то врезалось ему в висок, разрывая барабанные перепонки подобно выстрелу из дробовика. Кулак Билли отправил его на землю так, словно это ничего не стоило, словно Стив был куском безжизненного мяса. Спина ударилась о землю, воздух выбило из лёгких, нож вылетел из руки.       Всегда, как всегда он не может дотянуться…       Он протянул руку, вытянул пальцы. Едва коснулся рукояти.       Кровь была везде, когда Билли появился в поле зрения. Она осела пятнами на его майке, она проникала Стиву в ноздри вместе с запахом гнили. Перед глазами поплыло, воздух сотрясали крики Макс, Дастина и Лукаса. Стив сжал зубы, готовясь к удару, он был обездвижен, не в силах сделать ничего, чтобы его предотвратить. Испуганное лицо Макс и кровавая улыбка Билли были единственным, что не потеряло чёткость в море размытых фигур.       Он увидел отца, их последнюю ссору, когда Стив клялся себе снова и снова, что в этот раз даст ему отпор. Он сражался с чудовищами и победил, что ему ещё одно? Но его охватил страх. Он холодом сковал позвоночник, пригвоздил к земле.       Рука Билли обхватила горло, Стив забился в его мёртвой хватке, пока Билли заносил кулак, чтобы нанести решающий удар, и…       — Макс!       Стив резко сел на диване. Что-то попыталось положить его обратно, уверенно давя на грудь — очередной кошмар. Он бездумно махнул кулаком — и ударил подставленную ладонь, тогда он схватил фигуру перед собой, сильную и длинноволосую, попытался оттолкнуть, но она всё возвращалась, и его так заебало собственное бессилие…       — Стив! Стив! Господи, — голос Эдди зазвенел в ушах, рассеивая шум и страх. Но Стив не мог дышать. Он захрипел, подавившись запертым в грудной клетке плачем. Перед глазами стояла самодовольная улыбка Билли, его бездыханное тело на земле, проткнутое красной, толстой лозой — призрак, с которым ему не довелось примириться. Он всегда будет помнить, каким бесполезным тогда был.       Поняв, кто перед ним, Стив затих, впиваясь ногтями в татуированную кожу рук. Он увидел лицо Эдди, напуганное, удивлённое, его губы шевелились, но слова были размытые, далёкие. Стив лихорадочно осмотрелся по сторонам. Они были не у Джонатана. Они были у Эдди дома, в воздухе витал едва заметный запах сигаретного дыма, перемешиваясь у Стива в носу с запахом крови и разложения.       — Что бы там тебе ни приснилось, это было не по-настоящему, — заверил Эдди, тщательно выговаривая каждое слово. Стив цеплялся за его слова как за спасательный круг, держащий его на плаву в водовороте. — Слышишь? Это сон. Ты в безопасности.       Но ведь это было по-настоящему. Это произошло — вот в чём было дело. Он никогда от этого не отделается, но он бежал, бежал, бежал, будто он мог уйти от собственной беспомощности. И он никогда не будет в безопасности. Воспоминания о произошедшем днём накрыли его с новой силой.       Это никогда не кончалось.       — Я не… — Блядь. Сейчас он развалится на части, прямо сейчас и прямо здесь, да? Он будто смотрел на себя со стороны, скорченного и дрожащего, его так тщательно уложенные волосы разметались во все стороны. Словно он стал привидением и наблюдал теперь за кем-то другим. — Прости…       Но тут Эдди притянул его к себе, обнимая. Его движения были медленными, осторожными, словно он протягивал руку к обозлённой собаке — чтобы Стив ясно видел, что он делает. Чтобы понимал, что это не случайно. И когда Стив в панике посмотрел Эдди в глаза и не увидел там ничего, кроме абсолютного штиля — это было как согласие. Эдди обхватил руками его спину, крепко сжимая, пока голос у Стива в голове умолял оттолкнуть его. Голос быстро затих, задушенный теплотой и комфортом Эдди, его запахом свежего белья вперемешку с жарой и одеколоном дневной давности. Стив замер в его объятиях, скорее притворяясь мёртвым нежели обнимая в ответ, пока он наконец не сдался перед лицом того, чего ему недоставало так долго. Он всю жизнь отвергал доброту и нежность во имя защиты своего сердца. Он уронил голову Эдди на плечо, неровно выдыхая задержанный воздух.       Презрительно ухмыляющееся окровавленное лицо Билли отступило на второй план. Сердце замедлило свой ритм, и картины жестокости растворились, перекрытые тихим звуком дыхания Эдди и ощущением его больших рук, соединённых между лопатками. Стив отстранился только тогда, когда перестал дрожать — быстро, словно отдирая пластырь с царапины, вытирая предательски выступившие на глазах слёзы основанием ладони.       Ему было так стыдно. Он должен был быть сильнее. Он был сильнее. Он столько всего пережил, и всё равно образ Билли разорвал его в клочья. Этот провал был высечен у него на подкорке. Слишком часто он представлял себе, что было бы, не прерви их Макс тогда. Как он умирал на полу кухни Байерсов и Билли переключался обратно на Лукаса.       Макс была воплощением всего того, чем он никогда не будет. Если бы только у него хватило духа дать своему отцу отпор так же, как она дала отпор Билли. Она была абсолютно непоколебима, как бесстрастно она раздвинула всех у себя на пути и воткнула иглу ему в шею — словно она это просчитала, словно она не боялась.       — Необязательно говорить об этом, — сказал Эдди спустя пару мгновений, выдёргивая Стива из наваждения. Он почувствовал его взгляд у себя на щеке. — Но если захочешь, то, ну… я всегда готов выслушать.       Стоило ли? Билли был единственным, о чём он мог говорить — люди из правительства давно дали понять, что с любыми разговорами об Изнанке быстро… разберутся. Он никогда никому ни о чём не рассказывал. Просто варился в собственной голове по ночам.       — Всё нормально, — сказал Стив наконец. — Я в порядке.       Эдди обдал его взглядом настолько скептическим, что выглядело как оскорбление.       — Стив, — начал он медленно, будто подбирая слова с особой тщательностью, — ты разбудил меня тем, что начал биться и бормотать во сне. После чего едва не отправил меня в больницу хуком слева. Ты правда рассчитываешь, что я поверю, что всё в порядке? Ты не обязан рассказывать, в чём дело, но не держи меня за дурака.       — Слушай, — сказал Стив голосом, который был намного тверже, чем он себя чувствовал, — ты и так мне очень помогаешь. Тебе не нужна моя хуйня. Ладно?       Эдди беспомощно следил взглядом за тем, как Стив стряхивает с себя пледы и поднимается с дивана. Ему всё равно надо было поговорить с Нэнси, он вообще не должен был сюда приходить. Убирая волосы из глаз, он лихорадочно осмотрелся в поисках обуви…       Рука опустилась ему на плечо, и он отшатнулся, перехватывая её за запястье.       — Прости, — Эдди попытался забрать руку, но Стив ухватил её крепче и сбросил с плеча.       — Не трогай меня. Ясно? — спросил он.       — Да, извини, просто ты… — начал Эдди.       — Просто — что?       Эдди запнулся:       — …Ничего.       — Нет уж, говори. Закончи мысль, — Стив замер, буравя Эдди взглядом.       — Просто я тебя не понимаю.       — Ну простите, — съязвил Стив, потому что как же он посмел не разъяснить свои травмы Эдди Мансону. И он снова начал высматривать кроссовки, потому что ему абсолютно точно не надо было приезжать сюда, и… где они, блядь?       — Я просто хочу помочь, — закончил Эдди.       — Понимаешь, в этом и проблема, — отрезал Стив. Сон снова всплыл в голове. Он был так беспомощен, так жалок. Стив схватил волосы перебинтованной рукой так сильно, что порезы снова открылись, обжигая ладонь вспышкой новой боли. Так легко было скатываться обратно в уёбка, которым он был на самом деле. — Ты думаешь, что меня можно починить. Нельзя. Я и не хочу. Так что оставь это, ладно?       — Я не знаю, как ещё показать тебе, что я не собираюсь причинять тебе боль, — Эдди стоял на месте, скрестив руки на груди.       — Мы даже не друзья. — Это прозвучало как ложь.       — Да ладно? — это, по-видимому разозлило Эдди, его голос стал жёстким, циничным. — Это ты сюда пришёл, помнишь? А я уж подумал, что ты наконец перестал мыслить дебильной школьной иерархией.       — Я не… — это застало Стива врасплох. — Дело вообще не в этом.       — А в чём же?       — Я… я не могу сказать. — Руки Стива задрожали, когда он взял куртку, перед глазами снова всё поплыло. На воротник попало немного крови. — Я сказал бы, если бы мог. Но не могу.       — Почему?       — Почему тебе так надо знать? — повернулся наконец Стив. — Реально. Что тебе с этого?       — Потому что… — Эдди вскинул руки. — Я вижу то же самое выражение на лице у Хендерсона! И он тоже отказывается говорить. Не доверяет мне. То же с Уилером. С Синклером. Это сводит меня с ума. В одну минуту всё нормально, мы смеёмся, а потом я что-то говорю, и они перебрасываются взглядами, и — бац! — я испортил всем настроение на весь день. И может, Харрингтон — и я понимаю, что тебе будет трудно это понять, — Эдди поднял руку, не давая Стиву встрять, — но ты мне правда небезразличен. Нужен ли мне для этого повод? Сначала ты просто у меня покупаешь — похуй. Потом ты приходишь предупредить меня, что твои друзья собираются учинить надо мной расправу. После я нахожу тебя блюющим на полу туалета, потом пьяным вдрызг и избитым на краю карьера, а потом ты приходишь ко мне с очередным загадочным ранением, о котором мне ни в коем случае нельзя спрашивать. Во второй раз я просто возвращал долг, но потом я встретил Хендерсона, и он не затыкался о том, какой ты охуенный. Так что, может, я немного беспокоюсь, хорошо? Мне кажется, это нормально.       Стив ничего не ответил.       — Послушай, я не требую от тебя ничего мне рассказывать. Я не буду ничего из тебя ничего вытягивать, пока ты сам не будешь готов рассказать, я так не делаю. Но чёрт, ты был реально напуган. Прости, если я был слишком… напорист, но мне невыносимо видеть, как кто-то, нуждающийся в помощи, раз за разом её отвергает. Я был на твоём месте. Может ты забыл, конечно, потому что ты был бухой, но…       — Я помню, — перебил Стив.       — Мне бы хотелось отмотать всё назад и изменить своё поведение. Но я не могу, — сказал Эдди с сожалением. — Так что прости, если я вижу в тебе что-то от себя и хочу… помочь. Не потому что в тебе что-то не так или ты жалкий, или слабый. А потому что мы — люди, и, э-э, людям… людям лучше всего держаться вместе.       Стив положил куртку обратно на диван.       — Не могу я говорить об этом. Не знаю, как. Примешь это?       — Да, — Эдди вздохнул, но в тоне голоса звучало облегчение. Он взял куртку с дивана и повесил на вешалку. — Я, кстати, не выпущу тебя отсюда в таком состоянии.       Они застыли друг напротив друга, Стив уставился на Эдди, который упрямо смотрел на него.       — Ладно, — сдался Стив. — Твоя взяла. Я остаюсь.       Эдди кивнул и удалился вглубь по коридору, оставляя Стива наедине с мыслями. Он уселся на пол, опуская взгляд на руку, в которой снова пульсировала боль. Белоснежная ткань бинта пропиталась свежей кровью. Он вздохнул, буравя руку и ковёр у неё на фоне взглядом до тех пор, пока в голове не осталось ничего, кроме боли и размытой картинки.       Возвращение Эдди вырвало его из транса. Он поднял взгляд, видя бинты у него в руках и невыносимо мягкое выражение в его прекрасных глазах. Эдди присел рядом с ним на корточки:       — Дай взглянуть. Обещаю ничего не спрашивать.       Стив разжал кулак забинтованной руки.       — Я возьму тебя за руку, хорошо?       Стив просто кивнул.       Эдди начал разматывать бинт, обнажая порезы. Кожа была окрашена смесью засохшей и свежей крови. Эдди никак не отреагировал на увиденное, просто держал Стива за запястье в месте биения пульса, сосредоточенно закусив губу. Прикосновения возвратили мысли Стива в сон — первый — он вспомнил его дыхание у себя на шее, губы, тёплую руку у себя на груди, словно клеймо. «Ты прямо как птица».       Может, это действительно было так.       — Что-то помогает справляться с кошмарами? — спросил Эдди. — Хоть что-нибудь?       — …Не особо, — прошептал Стив. Так странно. Никто у него этого раньше не спрашивал. — Обычно я просто надеюсь, что они пройдут.       — Тогда может мы найдём это что-то вместе.       «Мы». Он всегда один смотрел в лицо проблемам — своим и чужим. Макс, Дастин, Нэнси — он подставлял им плечо, когда у них не оставалось сил.       Эдди обрабатывал раны невесомыми движениями. Стив замер так, словно это была проверка: он не дёргался, не шевелился, никак не подавал виду, что ему может быть больно. Эдди несколько раз поднимал на него вопросительный взгляд, пока стирал кровь спиртовой салфеткой, которая жгла, сильно, до тех пор, пока боль не притупилась и наконец не стихла.       — …Другие люди, — прошептал Стив наконец. — Быть рядом с другими — единственное, что помогает. Меня часто оставляли одного в детстве.       Эдди кивнул так, словно это объясняло все странности поведения Стива за последний месяц:       — Тогда я никуда не уйду.       Стив выглянул сначала в окно, затем посмотрел в коридор, где во сне стоял Билли, снова чувствуя себя так, словно он вот-вот выйдет из тела. В коридоре было пусто. Эдди отвернулся от него, чтобы взять плед, под которым Стив спал до этого, и подушку. Он коснулся руки Стива, выбивая его из мыслей, перетягивая внимание на себя. Стиву хотелось подчиниться.       — Давай, ложись.       Стив слишком устал, чтобы спорить. Он помнил, как присутствие Эдди рядом стало единственным, что пусть не избавило его от кошмаров, но сделало их выносимыми. Он опустил голову на подушку, видя краем глаза, как Эдди смотрит на него. Стив понимал, что когда-то ему придётся открыться. Понимал, что придётся перестать трусливо всех отталкивать. Это не делало его сильнее. Отталкивать людей было всё равно что бежать, и Стив Харрингтон так устал бежать. Однажды он станет достаточно бескорыстным и достаточно целым для того, чтобы впустить кого-то, не боясь порезать его своими острыми краями.       Когда всё это закончится, пообещал он себе, он расскажет Эдди всё. Это меньшее, что он заслуживал.