tear you apart

тогда

Гето постучал большим пальцем по рулю, в который вцепился, паркуя машину в небольшом проулке. Вышло немного нервно. Ему явно хотелось курить. Годжо хмыкнул, но комментировать не стал. Гето даже ему не признался бы, что взвинчен. Они знакомы сто лет и все сто лет Годжо знал, что Сугуру никогда не будет доверять ему до конца что-то личное, у самого сердца лежащее. Оно тёмное и страшное, но иногда совсем беспомощное, оттого зубастое и кровожадное. — Ты будто бы первый раз туда едешь, — сказал Годжо. — Лучше молчи, — отозвался Гето. — Почему? Потому, что я прав? В очередной раз. — Скорее твой трёп действует на нервы сильнее обычного. Годжо посмотрел на вывеску цветочного магазина. Как раз напротив похоронного бюро. Какое удачное расположение. Без иронии. Взаимовыгодное даже. Сейчас, например, условный сезон утопленников. Одними хризантемами алтарь не украсишь. Белые ирисы, лилии, розы. Цветы на любой вкус, были бы деньги. Скорбящим родственникам скидка. — Я куплю цветы, покури пока, — сказал Годжо. Гето посмотрел на него невозможными раскосыми глазами, в которых от лисьего сейчас остались только лютая жестокость и звериная тоска. Хотел съязвить, наверное, или в пассивно-агрессивной форме поблагодарить за великодушнее. Но только кивнул. У него синяки под глазами. Всю ночь не спал, накануне почти не ел. Сколько лет прошло с того рокового дня, а Гето переживает его с каждым годом всё хуже и хуже. Годжо догадывался, что тут не всё так чисто. Но Сугуру много не рассказывал о смерти своих родителей. Даже когда Годжо делил с ним скорбь. Как умел. — Белые лилии[1]? — Да, их, — ответил Гето. Он не будет благодарить, но Годжо его благодарности не нужны. Не ради них вызвался. Просто терпеть депрессивного Гето не может ещё со студенческих времён. Годжо вышел, хлопнув дверцей чёрного Лансера 1992[2] года выпуска — Гето до сих пор предпочитал только эту машину, мол, память о родителях. И направился в цветочный магазин. Колокольчик приятно зазвенел переливами, стоило открыть стеклянную дверь. Здесь не было посетителей. Зато много света, прохладно, свежо, чуть влажно. Пахло цветами и зеленью. Но Годжо почему-то подумал про сырую землю и пожухшую листву. У прилавка суетилась приятной наружности женщина. Она разговаривала по телефону, упрекая человека на том конце провода в безответственном отношении к работе. Заметив Сатору, женщина кинула в трубку раздражённое «подожди» и улыбнулась немного рассеянно. — Добро пожаловать, — сказала она. — Мне бы букет. — Девушке? — Умершим родителям. — Оу. Прошу прощения. Сейчас. Амацуки-сан, девочка моя, подойди сюда, — она крикнула, повернувшись в сторону приоткрытых дверей подсобки. — Да, госпожа Маюри, я… Годжо едва удержался, чтобы не рассмеяться. Он не верил ни в богов, ни в судьбу, ни в прочую чушь высшего разума, хотя его с детства по храмам таскали и самого принимали за «чудо». Но сейчас был готов уверовать. Мина уставилась на него ошарашенно. Замерла с цветочным горшком в руках. Забавная маленькая крольчиха. Годжо вдруг захотелось затискать её до смерти. — Пожалуйста, займись господином. У меня ещё не готовы документы на свежую партию цветов. Поэтому я в кабинете. Нема, глуха и слепа, — женщина подхватила папки с документами и посмотрела на Мину. — Амацуки-сан, девочка моя, в чём дело? Так вести себя невежливо. Мина отмерла, перестав пялиться на Годжо, и перевела взгляд на хозяйку магазина. — Извините. Я… всё сделаю, — сказала она. — Хорошо. Если что, я у себя. Мина на этих словах сильнее впилась пальцами в несчастный горшок. Она опять в длинной кофте, на этот раз белой. Но ключицы открыты. Их пересекали лямки бесформенного сарафана. Длинного. Чёрного. На ногах всё те же поношенные кеды. Такая Мина очень отличалась о той, что Годжо увидел в клубе. Там ничего не скрывало её фигуры, только подчёркивало, а вместо спортивной обуви были элегантные туфли. А Мина, которую Годжо наблюдал сейчас, нравилась ему сильнее. Он проводил взглядом хозяйку магазина, а потом повернулся к девушке. Она по-прежнему стояла, не шевелясь, будто приросла к месту. — Я не кусаюсь, — протянул Годжо. Мина хмыкнула. Да, Годжо определённо соврал. Что ж, не безгрешен. — Какие цветы вам нужны? Годжо едва удержался от убогой шутки про то, что единственный цветок, который ему нужен — это Мина. — Белые лилии. Мина осторожно поставила цветочный горшок на прилавок. — Просто белые лилии? — Да. Просто белые лилии, — Годжо окинул взглядом вазы с цветами. — И давно ты тут работаешь? — Вас это не касается, — сказала Мина, проходя к стенду со множеством букетов. Выбрала нужный. У лилий были изящные, но мясистые лепестки. Такие же мясистые стебли, косо подрезанные и блестящие от воды. — Ушла из клуба, приходится пахать сразу на нескольких работах, да? — догадался Годжо. — Держу пари, разница в оплате тебя неприятно удивила. — Зато здесь мне никто не пытается залезть под юбку или насильно поцеловать, — сказала Мина, посмотрев на Годжо из-за плеча. Она вынула букет из вазы с водой. Подошла к столу. Достала простую упаковочную бумагу, чтобы завернуть цветы. — Такой подойдёт? — Более чем. — Тогда я упаковываю. — Не сжимай так канцелярский нож. Это не очень эффективное орудие убийства. Крови много, а толку ноль, — улыбнулся Годжо. — Вы свернёте мне шею раньше, чем я замахнусь, — сказала Мина, выдвигая острое лезвие. Его металл уверенно разрезал упаковочный материал, отделив ровный квадрат от остального рулона. Годжо почему-то подумал, что Мина сейчас представила, как вскрывает этим ножом его глотку. Нельзя перекладывать с больной головы на здоровую. Но Сатору нравилось считать, что и у этого ангелочка с башкой не всё в порядке. — Тебе не кажется, что это судьба? — спросил он. — Да. Она издеваться любит, — сказала Мина. Годжо тихо рассмеялся. — Можешь верить, можешь нет, но наша встреча действительно случайность. — Я в случайности не верю, — сказала Мина. — Не мои проблемы. Я тебя не преследую, — заметил Годжо. — Просто ты в ту ночь мне приглянулась. Но я не очень удачно… проявил свою симпатию. — Это называется «не очень удачно»? — Я всего лишь честен в своих желаниях, — сказал Годжо. — Это не делает вас лучше. — Лучше того, кто хватает тебя за руки и оставляет синяки? — Годжо поймал её на слове, как кошка мышку. — Того, кто от слов перешёл к действиям? Мина поджала губы. — Не делайте вид, что понимаете. — А я и не делаю, я — понимаю. Поэтому в очередной раз предлагаю тебе помощь, — сказал Годжо и облокотился на столешницу, наклоняясь ближе к Мине. — У вас что, благотворительная акция? — усмехнулась она слабо. — Редкие порывы альтруизма? — Порывы альтруизма мне не свойствены. Они — штука опасная, ты в курсе? Мне по душе справедливость. Мина вновь посмотрела на него, стараясь не прерывать зрительного контакта. Робость и слабость заводила мужиков с фетишем на невинность. Она у таких автоматически непорочность святой девы приписывала. Мина хорошо понимала, что в ситуациях, когда мужика заводит страх, лучше показать, что он ошибся. Что в случае, если черта будет пересечена, то в глазнице может оказаться тот самый ножик для колки льда или карандаш. Такое помогает не всегда, к сожалению. — Я бы купилась, не засунь вы мне язык в глотку без разрешения. — Было не так уж и плохо, согласись? Мина хотела что-то сказать — колкое и грубое — но с лица её вмиг схлынула краска. Будто крови по венам никогда не текло. Она не замерла от ужаса. Но впилась пальцами в канцелярский нож, подушечкой большого надавив на лезвие. Кожа легко разошлась, и на белые лилии упали красные капли. Бедняжка сейчас готова себе дзигай[3] злосчастной канцелярской принадлежностью сделать. — Ми… — Годжо не успел её окликнуть. В следующую секунду Мина схватила его за руку и потянула за собой в подсобку так быстро, что умудрилась споткнуться по дороге и едва не упасть. Принять это за внезапный порыв желания уединиться Годжо не мог. Даже его раздутое самомнение не настолько застилало глаза. Да и мозги варили постоянно, чтобы понять — Мина до ужаса напугана. Бледная, будто ходячий мертвец. Она захлопнула дверь в тёмную каморку, где сильнее пахло влажной землёй и зеленью. — Мина. — Тише. Прошу, тише. Мина стояла у стены. Годжо пришлось встать близко-близко к ней, нависнуть из-за тесноты помещения и общей захламлённости. — Там был он? — спросил Годжо. Мина только кивнула. И тут же перехватила Сатору, когда тот собрался двинуться к выходу. — Нет. Вы сделаете только хуже, понимаете? Только хуже. В подсобке горел тусклый свет. Он раздражал глаза. Но Годжо мог различить черты лица Мины, которая старалась сохранить спокойствие. Но дрожащие руки предательски цеплялись за ткань пиджака человека, которого девушка навряд ли хотела бы видеть в качестве защитника. Работала та уязвимая, уставшая часть психики, которая хваталась хоть за какую-то соломинку, чтобы сохранить здравомыслие хозяйки. — Добрый день! — раздалось громкое. — Есть кто живой? Голос грубый, густой и прокуренный. Годжо попытался прислушаться к шагам. Они приближались. — Он сюда зайти может? — спросил шёпотом. — Не должен, — почти беззвучно ответила Мина. — Здравствуйте! — на этот раз послышался голос хозяйки магазина. — Чем могу помочь? Хотите приобрести цветы? — Нет, ищу девушку. Я офицер полиции Исикава Тетсу. Отдел особо тяжких. Специальная команда по расследованию. — Правда? Годжо расслышал фальшивое удивление в голосе госпожи владелицы. Посмотрел на Мину. — Она в курсе? — спросил тихо. — Да. По ту сторону двери продолжался разговор. — Она проходит свидетельницей по делу об убийстве. Вот фотография. Мне сказали, что видели Амацуки Мину именно здесь, — объяснил мужчина. Годжо удивился. Так она от полиции бегает? Свидетельницей быть не так страшно, если, конечно, не даёшь показания против тех, кто может покалечить или убить случайного наблюдателя преступления. Годжо неправильно понял ситуацию Мины? Навряд ли. Он ещё в прошлый раз уверился, что девчонка бегает от сталкера, в функциях которого не прописано понимание слова «нет». — Да, она работала здесь, но ушла, — очень убедительно соврала хозяйка. — Не понравилась зарплата. — Неудивительно, она девочка капризная, — протянул мужчина. — Простите? — удивилась хозяйка. — Не могли бы вы сказать, как давно она уволилась? — Дня четыре назад, — ответила Маюри-сан. — Мои свидетели сказали, что видели её на днях, — по голосу было слышно, как мужик включил режим допроса без прямых вопросов. Только уловки. И, вполне возможно, лживые, хорошо замаскированные под правду утверждения. — Так она забегала за своими вещами. Годжо был готов аплодировать этой даме стоя. Так вжилась в роль. — А не подскажите её номер телефона? — Разве у полиции нет возможности подать официальный запрос в соответствующие компании? — спросила хозяйка. — Это всё бумажные проволочки, а девушке может грозить опасность. — Я звонила по этому номеру, хотела попросить её выйти ещё раз, потому что ничего не успеваю. Но мне никто не ответил. Можете записать и попытать удачу, — сказала хозяйка. — Так и сделаю. Какое-то время царила напряжённая тишина. Годжо вслушивался в происходящее по ту сторону двери. Взял Мину за запястье. Она поморщилась от явной боли, которую причинило лёгкое прикосновение Годжо, и попыталась высвободить руку. Тогда Сатору осторожно задрал белый рукав, прекрасно понимая, что Мина лишний раз шуметь не будет. На бледной коже уродливо налились цветом синяки от пальцев. Они расплылись лопнувшими капиллярами. Даже смотрелись болезненным уродством, не говоря уже об ощущениях. В скудном освещении смотрелось ещё страшнее. — Что ты натворила, что за тобой гоняется полицейский? — прошептал Годжо. — Не дала себя трахнуть, — ответила Мина. — Он тебя действительно по делу разыскивает? — Нет, он только прикрывается званием, чтобы не вызывать подозрений. — И сколько ты от него бегаешь? — спросил Годжо. — Почти год, — Мина едва удержалась от тяжёлого судорожного вдоха. За дверью послышался звон колокольчика и громкое «всего доброго». Потом ещё какое-то время тишина. А затем громкий голос хозяйки: — Он ушёл, Мина. Можешь выходить, как успокоишься. — Какая смелая женщина, — протянул Годжо. — Она ещё и очень добрая. Сразу вызвалась мне помочь, как только увидела синяки… не только на руках… Теперь нужно срочно уволиться, чтобы не навлекать на неё ещё больше бед. — Ты только что сказала про синяки не только на руках? Они продолжали говорить шёпотом. Годжо чувствовал запах Мины. Тепло её тела. То, как она позволила быть себе уязвимой. Эти ощущения глушили другие: то, как сейчас страшно Мине почему-то вызывало желание догнать мужика и зажать его башку между дверью и косяком автомобиля, а потом несколько раз открыть и закрыть, знатно приложив ублюдка. Как Винни Джонс в «Карты, деньги, два ствола»[4] у Ричи. Годжо бросил взгляд в сторону Мины. Девчонка вызывала в нём желание защитить. Причём остервенелое, совсем далёкое, уже забытое чувство. — Он весьма крупный мужчина. И не умеет рассчитывать силу. А, может, и не хочет, — сказала Мина. — Он тебя бил? — Нет. Приставал… Очень грязно. Годжо взял Мину за подбородок и заставил посмотреть в глаза. — Хочешь, убью его?

сейчас

В квартире было тихо и темно. За окнами ночь разгоняли уличные фонари и свет от фар проезжающих мимо машин. Годжо знал, что кто-то точно не спит. По-другому быть не могло. Либо Сугуру, либо Тоджи поджидали его в зале, сидя в кресле. Потому, что произошёл ёбаный форс-мажор, к которому никто не был готов. В сущности, Годжо не собирался сносить башку сраному копу. Он не собирался его убивать. Даже когда предложил это Мине полтора месяца назад, понимал, что стоило сказать про «разобраться». Именно что разобраться, ведь если мыслить в таком ключе, перспектив с куда более приятным, не таким кровавым исходом вырисовывалось гораздо больше. — Ты долго, — раздался тяжёлый голос Тоджи. — От тела избавляться — не быстрое дельце. Тебе ли не знать, — сказал Годжо, остановившись на полпути в свою комнату. — Ты не забывайся, красавица. У нас из-за твоего спермотоксикоза проблемы могут быть. Ты копа на тот свет отправил, — сказал Тоджи. Он сидел в кресле. Без пива и включённого телека. Судя по количеству окурков в пепельнице, ждал возвращения Годжо давно. — Проблем не будет. Сейчас Годжо был серьёзен. Он умел переключаться из одного режима в другой по щелчку пальцев. И это очень сильно пугало. Даже таких, как Тоджи. Он чуть не сдох от руки Сатору когда-то. Кому рассказать, что они пытались убить друг друга, а теперь партнёры — не поверят. Но реальность такова и с ней необходимо считаться. — Она того стоит, девчонка твоя? — Я же сказал, проблем не будет. От тела я избавился, от улик тоже. Мина где? — В твоей комнате. — Я так понимаю, ты недоволен, что я её сюда притащил? Технически, её привёз Гето. После звонка Годжо. Он среагировал не так бурно, как Фушигуро. Может, лучше понимал, что они все друг другу задницы прикрывали в разные периоды жизни. И Тоджи здесь грех было жаловаться. — Меня напрягает не девчонка, а твое отношение к ней. Оно нездоровое, — сказал он. — Меньше всего я сейчас хочу слушать то дерьмо, что из тебя льётся, Фушигуро. Они пересеклись взглядами. Тоджи смотрел сурово, не мигая. Он был Зенином до мозга костей, но глаза его по цвету отличались сильно. Как и сам взгляд. С прищуром, совсем недобрый. Губы могла гнуть хитрая улыбка мартовского кота. На деле же Тоджи был побитой жизнью псиной, способной откусить руку или порвать глотку любому, кто в его сторону не так посмотрит. Он считал себя неудачником и наивно полагал, что отбросил гордость. Как бы не так. Но Годжо великодушно позволял Фушигуро-старшему жить в собственных заблужденях. — А тебе придётся меня послушать, красавица. — Подождёшь до утра. — Годжо. — Я сказал, до утра. — Тебе бы прививку от бешенства, а ещё лучше намордник. Или на цепь посадить. — Избавь меня от своих эротических фантазий, папочка. — Пошёл в пизду, — по-злому устало кинул Тоджи. Годжо хмыкнул и направился в комнату. На самом деле, адреналин должен был давно схлынуть, чтобы на его место пришла вымотанность. Но Годжо её не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал, пока Мину не увидел. Она вздрогнула, стоило двери открыться. Годжо застал её сидящей у окна в небольшом кресле с поджатыми под себя ногами и в целом будто бы пытающуюся стать меньше, незаметнее. Когда он выстрелил, дырявя башку Исикаве, Мина не кричала. Она зажала рот обеими руками и отлетела к стене, крепко зажмурившись. Она и сейчас была тихой. Боялась Годжо, ожидаемо. Оттого и слушалась безоговорочно. Сходить в ванную и привести себя в порядок, отмыть кровь с пола и стен, убрать все свидетельства присутствия Исикавы в её доме, собрать вещи и дождаться Гето, не задавать лишних вопросов и не делать ничего необдуманного. Мина слушалась. Скорее всего, у неё просто не было сил возражать и хоть как-то реагировать. Годжо молча прошёл в комнату. Снял с себя чёрную кофту. Она была запасной, лежала в багажнике машины на всякий случай. Потому, что рубашку, перепачканную в крови и мозгах Исикавы, пришлось сжечь. Мина следила за каждым движением молча. Не сказала ничего, когда Годжо сел на край кровати. Пришлось заговорить первым. — Почему не спишь? — Не могу. — Что ж, понимаю, — усмехнулся Годжо. — Мы с тобой теперь ближе, чем любовники. Мы — сообщники и делим одно убийство на двоих. — Я знаю, — отозвалась Мина. Годжо покосился в её сторону. Пришибленная. Тихая. Удивительно, что не блеванула прямо там. Вот он в своё время знатно прочистил желудок, когда первый раз увидел мертвеца, что покинул этот бренный мир с выпущенными наружу кишками. — Не хочешь спросить, куда я дел тело? — Ты сам сказал — не задавать лишних вопросов. — С каких это пор ты меня слушаешься? Мина промолчала. У Годжо новая, слабо объяснимая волна бешенства к глотке подступила. Лучше бы он сразу лёг спать. Молча, без попыток объясниться. — Ловко вышло, да? — Что ловко вышло? — Ты ведь специально именно мне позвонила. Знала, что так и будет. Убрать Исикаву моими руками — прекрасный выход из положения. Бандит, судимый за нанесение тяжких телесных убил копа. Следствию меньше мороки. — Это не так, — прошептала Мина, но потом поджала губы. — Хотя, возможно, ты прав… Годжо запрокинул голову назад, уставившись в потолок. Она теперь что, со всем соглашаться будет? Случившееся не обязывает её быть безропотной овечкой. Просто не делать тупых поступков и слушать более опытных людей. «У неё шок» — кричала рациональная сторона, отвечающая за здравый смысл в голове Годжо. Эмоциональная же капала ядом, говоря, что она сейчас сделает всё из страха перед ним. Перед тем, кто легко пустил свинцовую посылку с любовью в голову человека. Но последнее, чего Годжо хотел, чтобы Мина его боялась. И рационально Сатору сегодня думать уже не мог. Исчерпал лимит. — Мина, — позвал её Годжо. — Раздевайся. — Чт… — Раздевайся. Он думал, что сейчас она взбрыкнёт. Швырнёт в него чем-нибудь. Накричит, в конце концов. Придёт в чувства. Но действия Мины знатно встряхнули самого Годжо. Девушка осторожно встала с кресла, переминаясь босыми ступнями на холодном полу, и взялась бледными пальцами за подол футболки, чтобы снять её. Годжо подскочил с места, перехватив тонкие запястья. — С ума сошла? — Ты сам сказал… — Я не думал, что ты и правда станешь раздеваться. Решил, ты разозлишься. — Не думал он… — усмехнулась Мина. — Ты ведь этого хочешь. Он мудак. Причём профессиональный. Золотая медаль и первое место на пьедестале среди моральных уродов почти его. — Ложись спать, — сказал Годжо. — Кровать большая. Я к тебе не полезу. Он был готов пойти на диван. Но в гостиной всё ещё сидел и закуривал стресс Тоджи. Можно растолкать Гето и лечь рядом, но утро будет не самым приятным. Его друзья-товарищи ещё устроят Годжо вынос на тему «где были твои мозги». Всё-таки в том, что Мина его слушалась, имелись весомые плюсы. Она вновь не стала возражать, а правда легла в кровать, на самый край. Поджала колени к груди, опять пытаясь стать меньше. У Годжо ненависть к себе не просыпалась давненько. Она отравой разлилась где-то в желудке, окончательно угомонив бешенство. Годжо лёг с другого бока. На спину. Чтобы пялиться в потолок и на утро обнаружить огромные мешки под глазами.