tear you apart

тогда

Он был родом с Окинавы. Поэтому его так и называли «человек с Окинавы»[1]. Годжо не знал точно, чем Хаттори Ханзо занимался до их встречи и до того, как он привёл шестнадцатилетнего, скитающегося по окраинам наглеца к себе в рамэнную работать. Но однажды Ханзо тесаком, которым нарезал мясо на рамэн, срезал чуть ли не половину татуировки со спины одного крышевателя борделя, что явился искать сбежавшую девчонку. Сделал богиню Хагоромо-тэннё, набитую на коже торговца девушками, двуликой[2]. Хаттори Ханзо ненавидел, когда женщинам делают больно, не выносил, когда трогают детей и пользуются их невозможностью противостоять взрослым. Он был справедлив и суров, как Ачала, но вместе с тем добр и милостив, как Будда. У него на груди плясала Кали, а вот глаза были добрыми, как у пса. Хаттори приютил Годжо в своё время, когда тот сбежал от папаши и своры его шлюх, желавших избавиться от первого сына ради своих отпрысков. От матери ведь уже к тому моменту получилось. Годжо хмыкнул, решив не предаваться воспоминаниям. Это бесполезная груда мыслей — балласт, что тянет на дно. По крайней мере, Годжо хотел так думать и думал, успешно задвигая всё ненужное в дальний угол — пылиться. Он с аппетитом втянул лапшу, разбрызгав свиной бульон, чем вызвал недовольство Тоджи. — Сколько раз я тебе говорил, не ешь, как порося, Годжо! — сказал Хаттори и указал на него пальцем. — Столько лет прошло, а ты всё не меняешься. — И не собираюсь. — Прожуй, а потом говори! Годжо нахмурился. Старик ворчал для вида, но это раздражало. Крепко сбитый мужчина, неожиданно приятной для матёрой псины наружности. Загорелый, потому что солнце его любило. Но не стоило обманываться. Надрать зад старикан мог за считанные секунды. В его присутствии язык прикусывал даже Тоджи, чувствуя себя мальчишкой. Что уж говорить про остальных. — Не людно у тебя сегодня, Хаттори, — сказал Фушигуро. — И слава богам. Мне вас троих хватает. Мина, принеси нашим гостям выпить, пожалуйста. Хаттори крикнул в сторону кухни. Годжо тут же вцепился взглядом в ожидании, когда шторка поднимется и оттуда выйдет Мина. Уж сколько раз он сам выходил через эти двери, вынося выпивку или закатывая рукава, готовясь бить кому-нибудь морду. — Я столько раз бегал туда и обратно, таская эти чёртовы подносы, что будь мы в армии, давно бы стал генералом, — сказал Годжо. — Ха! — громко усмехнулся Хатори. — Если бы ты стал генералом, то я был бы императором. И ты всё равно бегал бы мне за сакэ. — Как из смазливого гадёныша, мальчика на побегушках выросло это исчадие ада, уму не постижимо, — хмыкнул Фушигуро. — Он был гадёнышем, который помогал старику в рамэнной днём, а по ночам выбивал дурь из местных ублюдков, — сказал Хаттори. — Ты, и помогал старику? — пробубнил под нос Гето. — Я всегда был славным малым, — сказал Годжо. — Ты всегда был славной занозой в заднице, — посмотрел на него Тоджи. — Одно другому не мешает, — заметил Годжо. И замолчал, потому что из кухни вышла Мина. Выглядела она лучше, чем в предыдущие дни. Румянец на щеках появился. Рубашки носить, скрывая руки, так и не перестала. Сегодняшняя была на шнуровке. Здесь девушке спокойно, понял Годжо. Он не жалел, что устроил её к старому во всех смыслах товарищу. Точнее, просто привёл, сказав, что она может попытать удачу. И если Хаттори согласится взять на работу, то ни за деньги, ни за свою безопасность Мина больше беспокоиться не будет. — Поговори с ней, старик, — сказал Годжо. — С тебя не убудет. Хаттори тогда глянул на Мину и покачал головой. Видимо, решил, что Годжо с очередной девкой развлекается и хочет держать её поближе, в знакомом месте. Но Мина не выглядела влюблённой в Годжо. Она держалась отстранено, даже сдержанно. И не походила на пассию Сатору. Он и сам это знал. Потом пришлось сказать Хаттори, что к чему. Они стояли на заднем дворе рамэнной, у мусорных баков. Ханзо кормил котов. А Годжо наблюдал. Да, теми же руками, что Хаттори готовил гостям рамэн или гладил пушистого кошака, он ломал кости бьющему жену пьянице. — Я ей просто помогаю, — сказал тогда Годжо. — Что? — удивился Хаттори, едва не запнувшись о собственную ногу. — По доброте, что ли? Ты где в своей тёмной душонке её наскрёб? — Я всегда был человеколюбив, — очаровательно улыбнулся Годжо. — Да, человечиной ты не брезгуешь, это факт, — тяжело вздохнул Хаттори. — Так ты возьмёшь её? — Она добрая и воспитанная. Как вообще с тобой познакомилась, ума не приложу. Видимо, судьба её не очень-то любит. — Тут ты прав. Хаттори покосился на него недоверчиво. Белая кошечка потёрлась о его ногу мягким боком. Она вдруг напомнила Годжо Мину. — Возьму. Она мне понравилась. Хорошая девочка. С такими же чертями внутри, как и у тебя. Но воспитанная, вежливая, умеет их в узде держать. Молодчина. — Все вы, старичьё, одинаковые, — сказал Годжо. — Вам только послушание подавай. Хаттори хмыкнул. Он считал Годжо балбесом, но жизни никогда не учил — давал выбор решать самому. Мина поставила на стол тёплое сакэ. Годжо проследил за движениями её пальцев. Пить он не хотел. Совсем. Зато на Мину смотреть — даже очень. — Хкм, — прокашлялся Тоджи. Его напрягал интерес Годжо к Мине. А Сатору напрягал сам Тоджи в данный момент. — Подавился, постучать по спинке? — спросил Годжо. — По башке себе постучи, — отозвался Фушигуро. Сегодня он не в духе. Проиграл все поставленные деньги на скачках. Горе заедал, бедняга. Хотя, Годжо его было совсем не жаль. Сам выбрал потакать прихотям. Теперь пусть без бабла сидит до нового заказа. Мина с Сатору пересеклись взглядами. Тоджи прочистил горло ещё раз. — Может вам воды вместо сакэ? — спросила Мина. Тут заулыбался и Гето. Смешок сдержал Хаттори. А Годжо мысленно назвал Мину очаровательной стервой. Тоджи тоже считал её стервой, но вовсе не очаровательной. — Нет, милая, спасибо за заботу, — улыбнулся он мрачновато. — Прибереги её для этого говнюка. Кивнул на Годжо. За порогом вечерело. Солнце опускалось за небоскрёбы, прятало раскрасневшееся лицо стыдливо, как только что вышедшая в свет прелестная майко[3]. — Мина-сан, — окликнул её Ханзо, а когда девушка повернулась, сказал: — Собирайся и иди домой. Я сам всё здесь закончу и закрою. — Давайте я останусь и помогу. — Не стоит. Ты и так отпахала две смены за себя и за Мирай, так что имеешь право сегодня уйти пораньше. Собирайся, пока совсем не стемнело. Мина поклонилась и поспешила на кухню. Годжо проводил её взглядом. — Если ты не будешь держать в штанах то, что должно быть в штанах, Годжо-кун, я последую примеру великого персидского царя Кира. Хаттори на него не глядел. Возился с ножами. — Какому из? — уточнил Годжо. — Наверняка тому, где он отдал приказ оскопить всех своих евнухов, когда увидел, как мерен всё ещё способен покрыть кобылицу, но без потомства, — сказал Гето. Тоджи подавился шляпкой гриба — ему в тарелку их благополучно перекидал Сатору из своей. — Ты типа угрожаешь мне кастрацией, старик? — спросил Годжо. — Оскопление — не кастрация. Кастрация — это удаление яичек. Оскопление же — удаление ещё и полового члена, — пояснил Гето. Тоджи поднял на него злобный взгляд из-под бровей и отложил палочки в сторону. — Отчирикать всё под корень… м-да, интересные у тебя познания, Сугуру, — протянул Годжо. — Вы можете заткнуться? — О, в нашем Тоджи-куне проснулась неженка. — Я сейчас искупаю тебя в твоей же тарелке. В столешницу моментально вонзился нож, поймав лезвием искусственный свет ламп. Рукоять задрожала. Три пары глаз уставились на оружие. — Трапезничайте молча, господа, — сказал Хаттори, вытирая руки белым полотенцем. В такие моменты Сатору видел, что за монстр сидит в старом друге. А ещё отчётливо понимал — богиня Кали выбита у него на груди неспроста. Мина вышла спустя всего несколько секунд после воцарившейся тишины. Сразу поняла, что она искусственно созданная торчащим из столешницы ножом. И не удержалась, подняла краешки губ. Поклонилась сначала Хаттори, потом компании Годжо и направилась к выходу. — Куда собрался? Ханзо окликнул подорвавшегося с места вслед за девушкой Сатору. — Проводить… — Годжо. — Не волнуйся, старик. Твою садистскую фантазию насчёт персидского кота… — Царя, — поправил его Ханзо. — Неважно, — отмахнулся Годжо. — Ничего мне отрезать не придётся, короче. — Будто бы ты дался, — пробубнил себе под нос Хаттори. Сатору догнал Мину быстро. Небо заливали молочные сумерки, только на горизонте расплывалась яркая полоса заката, перепачканная тёмно-оранжевым и красным. Годжо заметил, что у Мины всё те же кеды. — Что ты имеешь против новой обуви? — спросил он. Мина огляделась по сторонам. Удивление спало с её лица почти сразу, как Сатору заговорил. Наверняка надеялась, что он останется с парнями в рамэнной. — Мне удобно в этой, — ответила девушка. — Вы хотели что-то конкретно? — Тебя проводить. — Не стоит. — Стоит. Ты зря отказалась спать на чердаке у Ханзо. Там сухо, тихо и уютно. Сама ведь себе жизнь усложняешь, — сказал Годжо. Мина сначала никак не отреагировала на его слова. Но потом, чуть подумав, нахмурилась. — Вы бывали на чердаке у Хаттори-сана? — Я там какое-то время жил, — усмехнулся Годжо. — Старик не рассказывал? — Он только говорил, что вы давно знакомы. Годжо хмыкнул. Хаттори действительно был не очень болтливым человеком. — Так что, нравится тебе у Человека с Окинавы? Они шагали по улице. В этой части немноголюдной. До дома Мины можно было дойти переулками. Спутанными, узкими, простирающимися бесконечным лабиринтом под паутиной проводов. Годжо убрал руки в карманы. Мина вцепилась пальцами в ремешок сумки. Всё ещё не могла расслабиться в его присутствии. И Годжо понимал, откуда берёт истоки такое поведение. Дело уже не только в Исикаве. Он успел справки навести и узнать, что Мина тот ещё плод из Эдемского сада. — Лучше, чем на всех предыдущих местах работы. — Денег хватает? — Это вас интересовать не должно, — сказала Мина. — Спрошу у старика сам, — пожал плечами Годжо. — Что губки поджимаешь? — Я благодарна вам за то, что помогли. Но дальше слов это не зайдёт. Годжо присвистнул, а потом рассмеялся. — Ну да, такой хорошей девочке из богатенькой семьи не пристало водиться со всяким сбродом, пусть и очень симпатичным, так ведь? — При чём здесь это? Вы изначально поступили так не по доброте душевной, а рассчитывая на что-то. — Хотя бы на твою улыбку. — Дешёвый подкат. — Согласен. Но тут Мина нахмурилась сильнее и остановилась, заглядывая Годжо прямо в глаза. — Что вы сказали? — Что согласен с тобой. — Не валяйте дурака. Вы знаете, о чём я. Улыбка Годжо из приятной и лёгкой вдруг стала лисьей. Всё-таки он оказался не прав, и Мина с ним подрасслабилась. — Что ты из семейки Амацуки. Знатной и богатой, но проебавшей собственный бизнес два года назад, из-за чего компания твоего отца благополучно разорилась и была перекуплена Ганзибуро Иши. При упоминании знакомого имени Мину будто током ударило. Она побледнела. Взгляд ожесточился. — Вы про меня справки наводили? — Да. Они застыли на пустом тротуаре около магазинчика подержанной техники. Вдалеке уже горели неоновые вывески. — Что ещё вы знаете? — Что ты сбежала. Только мне не ясно, по каким причинам. Тебя же вроде за этого Ганзибуро сосватали. Вышла бы замуж, поправила бы семейный бизнес, купалась бы в достатке, а не донашивала кеды, видавшие и лучшее времена. Мина дёрнула рукой, едва не занеся её. Для удара, смекнул Годжо. Но ему не потребовалось реагировать. Мина обхватила запястье, прижав обе ладони к груди, самостоятельно сдерживая яростное желание дать Годжо пощёчину. — Значит, вы не всё знаете. Паршивые у вас информаторы. — А чего, например, я не знаю? — Дайте больше денег своим крысам, чтобы разнюхали. — Ты тоже за зубами язычок не держала с женишком? Может, он тебя бил? Поэтому ты о его башку бутылку разбила? — Нет. Не бил. Под друзей своих подкладывал. Я у него «лакомый кусочек», который можно заслужить за хорошую работу, — Мина цедила каждое слово с улыбкой воспитанной госпожи. А вот Годжо улыбаться перестал. — А сам… — Трахал, да. У Мины пустота в глазах, а на губах жуткая полуулыбка. Она действительно беловолосая банши. Сейчас закричит и призовёт смерть. — Знаете, что он сделал в первую ночь нашего знакомства? Сказать? — Не нужно, я догадываюсь, — внутри Годжо штиль. Он ни черта не чувствует, кроме потребности проверить кое-что — точки соприкосновения с Миной. Насколько у них обоих жизнь была беспросветным пиздецом? — Что же вы? — приподняла бровки Мина. — Послушайте. Вы ведь так хотели от меня правды. Хотели узнать, кто я такая. А сейчас нет, противно? Что ж, тогда это ещё один повод вам всё рассказать. С моих семнадцати я слышала от этого ублюдка, что он у меня первый, а значит, я принадлежу только ему: должна одеваться, есть, говорить так, как он хочет, делать то, что он хочет. Сукин сын так восхищался перепачканными кровью простынями после той первой адской ночи, будто это какая-то реликвия, а не простая грязная тряпка. Годжо вспомнил фотографию этого Ганзибуро. Лощёный мужик с по-шакальи хищными чертами лица. Виниры Сатору выбил бы ублюдку сразу: заставил раскрыть пасть, вставил туда биту и вогнал в глотку по самую рукоять. Или бил бы этой же битой по яйцам, пока те не лопнули. А потом свернул бы шею. — Ты его бутылкой по голове ударила, защищаясь? — Да. — В отчётах полиции об этом ничего не было, — сказал Годжо. — Дело замяли. Мне повезло, не потому, что правда была на моей стороне. Начни они расследование, вскрылось бы, что он сутенёр. У него целый гарем из зависимых от него по тем или иным причинам женщин. Я просто сбежала. Просто ли? У Годжо сейчас не было сил задумываться. Все они схлынули разом. Он шагнул вперёд. Ядовитое марево разливалось перед глазами. Мина с места не сдвинулась. Маленькая девочка, со взглядом волчицы[4]. Годжо когда-то сам самоубийцей был. Лежал в окровавленной ванной и вдыхал запах марихуаны, что притащил откуда-то Гето. Жуткие были времена. Туда возвращаться Сатору не желал. — Что, вы ещё хотите меня, Годжо-сан? — её слова сочились отравой. — Да, — ответил Сатору. Мина отвернулась, горько усмехнувшись. Не горько даже, растерянно. — Скажи, Мина, как тебе живётся с таким прошлым? — спросил Годжо. Она была очень спокойной. Посмотрела на него, будто собралась ответить на вопрос «как пройти до станции Токийского метро». Улыбнулась. — Когда как. Временами вскрыться хочется, а временами даже очень ничего. Так что не жалуюсь. Годжо вдохнул вечерний воздух через нос. И достал их кармана нож-бабочку. Эффектно раскрыл лезвие. Тут не дешёвые понты. Если умеешь обращаться с балисонгом, то он сам сделает знакомство с собой зрелищным, ты только наловчись его правильно раскрывать. Мина удивилась. Даже испугаться успела. — В следующий раз, когда кто-то полезет к тебе в трусы без разрешения, воткни эту прелесть ему в бедро и с силой прокрути два-три раза. А потом беги. Гарантирую, нормально ходить мудак не сможет долго. И снова раскрутил нож-бабочку, пряча лезвие. Чёрная матовая рукоятка с гравировкой в виде бражника Мёртвая голова[5] уже нагрелась от руки Сатору. Он протянул закрытый нож Мине. — Бери, пока я добрый. Пригодится. Тонкие пальцы Мины, которые Годжо вдруг захотелось прижать к губам и расцеловать, осторожно коснулись рукояти, потом взяли нож увереннее. И Годжо понял, что пропал окончательно. Как же он тогда заблуждался, не зная, что стоит у подножья бездонной пропасти.