Душе не давая сгибаться

      Таких квартир, как первая, Гермионе и Гарри больше не попадалось, но следующее место обитания они нашли довольно быстро. Брошенных квартир, зачастую «как есть», было достаточно. Гермиона первое время находилась в перманентной истерике, но потом, конечно, начала привыкать. Человек ко всему привыкает… Слушая разговоры на улицах, слыша крики, что-то еще, Гарри начал понемногу что-то понимать.       — Хотите конфетку, детки? — этот мужчина напугал обоих чуть ли не до мокрых штанов. Он был действительно страшным, и теперь то, о чем говорили в школе, просто встало перед глазами мальчика, с силой оттолкнувшего этого человека. Утащив за собой доверчиво потянувшуюся Гермиону, Гарри еще несколько часов не мог прийти в себя, пытаясь отдышаться.       — Гарри! Гарри! Зачем мы убежали, это же была конфета! — возмутилась Гермиона. Она как будто потеряла часть своих знаний, оказавшись в настолько незнакомой обстановке. Да и голод… Привычный к недокормленности Гарри отдавал большую часть добытого хлеба девочке, но и этого не хватало — голод все чаще хватал живот, отдаваясь в нем тянущей болью.       — Это плохой человек. Может быть, конфета была с ядом, или же он хотел нас съесть… Или… — мальчик прошептал на ухо бледной Гермионе то, о чем говорили в школе, заставив этим девочку заплакать. — Сама подумай, вокруг нет даже хлеба, а у него конфеты!       — Ты прав… Мы умрем? — как-то очень безнадежно спросила девочка. — Не хочу…       — Мы будем жить, — как мог уверенно ответил Гарри. Он привык за это время обнимать Гермиону, которой оказались очень нужны эти объятья, это тепло. На улице выпал снег, и надо было ходить очень осторожно. Если бы не найденные в той квартире детские вещи, пусть не по размеру, но они были, то Гермиона и Гарри погибли бы уже, мальчик это очень хорошо понимал.       Человек ко всему привыкает, привыкли и они. Дозировать хлеб, держаться, чтобы не съесть его полностью — всю дневную норму за один раз. В новой квартире нашелся примус и немного, как Гарри в первый раз подумал, керосина. Быстро разобравшись с устройством, он варил кипяток. На помывку воды уже не было. Она-то была, но согреть ее было нечем. Чувство голода стало постоянным. Гермиона иногда вела себя, как пятилетняя — хныкала, просила хлебушка, но не смела притронуться к нему без разрешения Гарри, а вот мальчик… Откуда у него появились силы сдерживаться, укрывая девочку заботой, не мог понять и он сам.       Гермиона вспоминала свою прежнюю жизнь, понимая теперь, что нелюбовь родителей, холод и наказания в интернате — это все было счастливой жизнью, ведь в ней не было этого тянущего чувства голода. Боясь остаться одной, девочка всегда ходила с Гарри — и за хлебом, и за водой. Оскальзываясь, она помогала мальчику, взявшему на себя заботу о ней, спасающему ее каждый день и каждую ночь.       Однажды Гарри услышал крики и визги. Он, используя то, чему его научила жизнь, скользнул в какую-то толпу. Оказалось, что бомба попала в столовую, и теперь люди дрались друг с другом, пытаясь добраться до продуктов. Гарри каким-то чудом увидел этот белый комочек, вытащив его и умудрившись убежать. Комочек оказался кусочком сыра, который мальчик отдал Гермионе, даже не попробовав.       Но несмотря ни на что, голод подступал все ближе… Он хватал за горло, бил по животу, заставлял дрожать при виде хлеба и стискивать зубы, не давая сдаваться. Когда хлеба начали выдавать меньше, Гарри понял, что они обречены, но не сказал Гермионе об этом. Мальчик жил для нее, для того чтобы девочка дышала и не сдавалась. А вот Гермиона очень хотела бы опустить руки, но Гарри не давал.       — Будешь плакать — по попе дам, — твердо пообещал похудевший мальчик, хотя куда там было-то… Девочка поверила — даст. По попе не хотелось, поэтому Гермиона не стала плакать.       — Не буду, — попробовала улыбнуться девочка, но почему-то не смогла.       На улицах встречалось все больше тел. Взрослые дяди и тети падали, чтобы больше не подняться. Такова была бы и их судьба, если бы не Надежда. Эта девушка спасла их обоих. Хотя ей было вряд ли намного больше лет, чем Гермионе, и девочка, и мальчик понимали — без Надежды они бы погибли в это «смертное время». Случилось это так… Гермиона была слишком уставшей, а у Гарри уже почти не было сил, поэтому дети присели на ступеньку в подъезде. Казалось, оба только моргнули, а за окнами наступила уже ночь и появилась она — волшебная фея по имени Надя. Девушка что-то сказала, на что ей ответила Гермиона по-французски, что незнакомку испугало. Почему она заговорила по-французски, девочка не смогла бы объяснить и под страхом лишения хлеба, но ее фраза напугала незнакомку, которая затем увлекла детей в квартиру. Так в их жизни появилась волшебная фея, без которой они бы прожили очень недолго.

***

      Надежда Самойлова росла обыкновенной советской девушкой. На первый взгляд, конечно, потому что никто не должен был знать о ее происхождении. О знании этикета, умении танцевать не только вальс, способности говорить по-французски и немного по-английски… Так девочку воспитывали с ранних лет, и она привыкла прятать очень многое, но это семью не спасло — в тридцать седьмом папу репрессировали, они с мамой едва успели отречься от него, так и не попав в НКВД. Маму, правда, это не спасло, поэтому к началу войны девушка осталась одна, работая на заводе, так как из-за произошедшего из института ее отчислили. Впрочем, именно то, что она была рабочей, Надю спасло сначала от НКВД, а потом и от смерти — она получила рабочую карточку и еще на заводе кое-что перепадало. Так и прошли первые месяцы. Одной было временами страшно, конечно, но постепенно чувства отмирали. Оставалось только одно — чувство голода.       Этих детей Надя увидела на ступеньках. Было в них что-то странное, что девушка сформулировать не могла, и вроде бы даже лица знакомые. Попросив подвинуться, Надя услышала в ответ французскую речь. Это ее испугало, показалось, что она имеет дело с провокацией, но тем не менее, пригласив девочку и мальчика в дом, девушка решила расспросить их. Дети по-русски не говорили, совсем. Зато отлично говорили по-английски, а девочка еще и по-французски. Понимая, что вряд ли иностранцев просто так бросили в городе, из которого нет выхода, Надя решилась.       — Как вы прожили все это время? — поинтересовалась девушка, помогая детям снять верхнюю одежду, чтобы устроиться у «буржуйки».       — Мы нашли вот это, — Гарри показал серую бумагу. — Нам за это дают хлеб, только мало… Но мы пока справляемся.       — Но вы же не говорите по-русски, как тогда? — Надя понимала, что дети очень везучие. У них не украли карточки, их не похитили, чтобы… О том, что бывает, находят трупы детей в страшном состоянии, знали все, поэтому одинокие дети встречались редко. Эти двое смогли прожить почти целый месяц, ну а то, что про свою предыдущую жизнь рассказывали сказки, так девушка понимала: остались одни, судя по всему, еще и контужены были под бомбами, вот и придумали себе сказку, поверив в нее.       — Мы изобразили, что немые, и как-то пронесло, — пожала плечами Гермиона, прижавшись к Гарри. Она с некоторым страхом смотрела на очень уставшую после работы девушку, которой отчего-то захотелось им помочь.       — По-английски и французски говорить нельзя, — пояснила девочке Надя. — Здесь есть… — и девушка рассказала о том, что даже детей могут принять за шпионов, а что с ними при этом сделают, было понятно и так. — Будем учить русский!       — Будем, — кивнул Гарри, за прошедшее время став спокойным. Куда-то исчезла порывистость, желание куда-то бежать, что-то делать… Он весь был теперь нацелен на выживание Гермионы, а Надя просто поражалась и упорству, и везению, подумав, что, может быть, это везение можно распространить и на нее.       — Тебя теперь зовут Гриша, — сообщила девушка мальчику. — А тебя… ну, пусть будет, Маша, Мария, хорошо? — обернулась она к кивнувшей девочке.       На следующее утро, пользуясь тем, что смена начиналась после обеда, Надя как-то необычайно легко смогла записать Гермиону и Гарри своими племянниками, родители которых погибли, и оформила опеку, при этом указав возраст четырнадцать лет. Дети, частично понявшие, о чем идет речь, промолчали, считая, что девушке виднее. А Надя привела обоих затем в заводоуправление и опять же, каким-то непонятным способом, обоих приняли на завод. Это граничило почти с фантастикой, но и Гришу, и Машу как-то очень быстро приняли, объяснив это тем, что в цеху, где работала Надя, умерло пять рабочих, а норму выполнять надо. Но сам факт приема на работу двоих необученных детей, которым было четырнадцать только по документам… Это граничило с волшебством.       Надя привела Гермиону и Гарри в цех, показав и рассказав все, а потом начала учить работать со станком, повторяя все по нескольку раз. Дети быстро утомились, и если Гермиона устало присела на стул, то Гарри повторял все движения, через час сумев выточить первую деталь. Надя решила разделить обязанности — теперь Гермиона подвозила заготовки, а Гарри точил детали. Через некоторое время и Гермиона встала к станку, но первую неделю все работало и так, почему-то не вызывая никаких нареканий. В заводской столовой было немного еды для рабочих, что помогало троим Самойловым, ставшим семьей, настоящей семьей…       На фоне трупов на улицах, исчезновения эмоций, постоянной усталости и голода, они становились все ближе друг к другу. Надя любила слушать сказки про «будущее», в чем-то страшные, в чем-то невозможные. Гарри знал, что должен сделать все для того, чтобы Гермиона и Надя жили, поэтому втихомолку отдавал часть своего хлеба девочке, отлично понимавшей, откуда берется этот хлеб, но… Гермиона не могла найти в себе силы отказаться от дополнительного кусочка, чувствуя Гарри почти родным, ведь он ее спасал. Надя тоже видела это, но ничего сделать не могла — мальчик был упрямым.

***

      Когда не было смен, Гриша и Маша дежурили в числе других, защищая свой дом. С крыши ребята постарше и взрослые сбрасывали зажигательные бомбы, а Самойловы засыпали их песком. Правда, в декабре стало хуже — скользко, трамваи уже не ходили, поэтому путь к заводу занимал час. Но ребята втянулись, не чураясь тяжелой работы, потому что за нее им давали какой-то суп или студень в столовой, ну и хлеба было больше, чем на иждивенческой карточке. Гермионе было очень поначалу тяжело, но она не отступала.       — Надежда, ведь им не четырнадцать, — мастер цеха все понимал. — Не стыдно обманывать?       — Не стыдно, Пал Кузьмич, — спокойно ответила девушка. — Так у них есть шанс выжить.       — Ладно, пусть работают, — вздохнул пожилой мужчина. Почему-то у них на заводе собрались понимающие, не зачерствевшие люди, что удивляло Надю, видевшую, что творится в городе.       Девушка, безусловно, знала, что творится в городе, слыша разные слухи, прислушиваясь к новостям. Весть о контрнаступлении под Москвой наполнила сердца ленинградцев надеждой, но до прорыва Блокады было еще далеко. Декабрь выдался очень холодным, температура опускалась до тридцати пяти градусов, что было особенно заметно ночами. К середине месяца Самойловы домой уже не уходили, ночуя в углу цеха. Впрочем, так делали очень и очень многие.       Страшный декабрь и не менее страшный январь протянулись в сменах, когда Маша падала в обморок, пугая Гришу, отдававшего теперь ей почти все. Надежда поражалась: как жил мальчик? За счет чего? Но он жил, жил, согревая девочку и давая какую-то уверенность и ей самой.       — Я тебя люблю, Гарри, — прошептала принявшая себя Машей Гермиона. Эти слова, сказанные совсем без эмоций, оказались чем-то очень важным для Гриши.       — Я тебя люблю, — ответил ей мальчик. — Ты важнее всего.       За прошедшие месяцы Гарри и Гермиона стали очень близкими душевно. Физически-то они с первых дней спали вместе, так было просто теплее. Но вот душевно, несмотря на голод, для Гарри вся жизнь, ее смысл — была Гермиона. Так некоторые родители относились к своим детям, как мальчик относился к девочке и, разумеется, это не могло оставить ее безучастной.       — Говорить надо короткими фразами, — поучала Надя. — Чтобы не был слышен акцент, понятно?       — Понял, — кивнул Гриша, изучение языка шло успешно, по мнению девушки, что позволяло надеяться на то, что дети не пропадут, если с ней что-то случится.       — Надя, расскажи нам про Ленинград? — попросила Гермиона… Маша по-русски, надо было даже в мыслях себя называть Машей, чтобы не пришел страшный НКВД.       — Ну, слушайте, — одутловатые лица, полное отсутствие эмоций, желание есть… И спать. Потому что сил ни на что не было. Детей уже коснулась дистрофия, пока незаметная у девочки и вполне так — у мальчика.