Душе не давая сгибаться

      Стук колес был чем-то невероятным, невозможным, нереальным. Гриша открыл глаза, осматривая смутно знакомое купе и себя самого. Старая одежда, мантия, давно уже оставленная в разбомбленном доме… Потянувшись за палочкой, мальчик внезапно обнаружил ее, в неверии раскрыв глаза пошире. Заклинание точного времени будто выпрыгнуло на язык само:       — Темпус! — из глаз будто сами по себе полились слезы. Первое сентября девяносто первого года. Будто бы не было ни Блокады, ни трупов, ни голода.       Голод, кстати, ощущался, но не привычный, с болью и мечтами сгрызть хоть что-нибудь. Зубы, Гриша это проверил сразу же, не шатались, значит, цинги не было. Поезд перед первым курсом… Рыжий мальчишка, влетевший в купе, замер, придавленный взглядом того, кого он считал Героем. Смотреть в глаза Гарри Поттеру было почему-то очень страшно, а видеть слезы на ничего не выражающем лице — почему-то вдвойне.       Гриша поднялся со своего места, шагнув в проем, выходя при этом из купе. За окном тянулись поля, леса, небо было чистым — в нем не было ни дыма, ни самолетов, что казалось совсем невозможным. И еще — вокруг были сытые дети, это казалось жутким. Почему-то говорящие на почти забытом языке дети, смеющиеся и сердящиеся, без этого самого голода в глазах, казались мальчику, вспомнившему, что сейчас его зовут Гарри, страшными. «Машка!» — мысль, как молния прошила голову, вызвав даже небольшую боль. Значит, если он тут, то там… А как же девочка? И Гарри сделал шаг в сторону других купе, чтобы найти ее, убедиться в том, что Гермиона жива.       Сильная боль в груди сменилась стуком колес и покачиванием. Удивившись, девочка открыла глаза. Купе было пустым. Маша сразу поняла, что находится именно в купе, за окном что-то мелькало… Девочка осмотрела себя, сразу же увидев и школьную форму, и мантию, давным-давно исчезнувшую. Самое главное — не было голода. Не было этого привычного болезненного чувства в животе, не дрожали руки, да и выглядела она упитанной. Хмыкнув, девочка подумала о том, что когда-то очень давно считала себя худой…       — Здравствуй, можно присесть? — поинтересовался полный мальчик, вызвавший сейчас отвращение. Подумав, девочка кивнула, поняв природу своего чувства. Мальчик был полным! — Меня зовут Невилл Лонгботтом.       — Гермиона Грейнджер, — кивнула Маша, с трудом вспомнив свое прежнее имя. Слова почти забытого языка выходили непросто, но она справилась.       Заметно было — мальчик чувствует себя не в своей тарелке, но девочке нужно было узнать… Достав палочку, она махнула ею.       — Темпус! — и по лицу ее потекли слезы. Первое сентября девяносто первого года, два месяца до «первой» смерти. Блокада изменила Гермиону, теперь к смерти, даже своей, она относилась спокойнее. «Гарри!» — вдруг поняла девочка и резко поднялась с места.       Невилл отчего-то боялся эту Гермиону. У девочки что-то выражали только глаза, а на лице не было совсем никакого выражения, как будто оно застыло и не шевелится. Гермиона вдруг резко поднялась и, не говоря ни слова, шагнула прочь из купе. Мальчик просто промолчал, потому что ему вдруг стало страшно. Как будто стужей просквозило, когда девочка сделала шаг наружу.       Они встретились посреди вагона. Замерев друг напротив друга, неотрывно глядя в глаза. В этот миг, казалось, все замерли, даже сам мир — двое детей смотрели в глаза друг другу. Долго, наверное, целую минуту или даже две, а потом, одновременно шагнув друг к другу, молча обнялись. И по лицу девочки, и по лицу мальчика текли слезы. Замерев в такой позе, Гермиона и Гарри чувствовали друг друга, осознавая тот факт, что они живы и вернулись туда, откуда все начиналось.       Эта сцена была такой взрослой, необычной, что подойти, что-то сказать, было невозможно. Другие школьники просто молчали, не смея нарушить момент. Наконец Гарри отпустил Гермиону, жестом предложив пройти в купе. Вздохнувшая девочка повела его за собой, будто боясь, что мальчик исчезнет.       Усевшись в купе, совершенно игнорируя присутствие Невилла, Гермиона прижалась к Гарри, а потом заговорила. И вот слышавший, что говорит девочка, Невилл чувствовал, как его волосы встают дыбом. Спокойный голос, но, Мерлин, сколько в нем было боли…       — Ты почему без меня умер? Ты же обещал! — девочка себя совершенно не контролировала, а Гарри и не знал, что ответить.       — Я больше не буду, — совсем по-детски ответил он. — А… ты?       — И я… Мы… — Гермиона всхлипнула. — Мы тебя везли… хоронить… И… Сердце, наверное, ведь я не могу без тебя…       — И я не могу без тебя, — прижал ее к себе посильнее мальчик. — И не надо нам больше…       Невилл решил никому не рассказывать о том, что услышал. Во-первых, ему никто не поверит, а, во-вторых, слишком услышанное было интимно и… страшно. Слишком страшно.       — Я никому не скажу, клянусь, — от души произнес мальчик, и магия зафиксировала его желание. Гарри просто посмотрел на Невилла долгим взглядом и вздохнул.       — Спасибо, друг, — спокойно произнес герой магического мира. — Ты не обижайся, мы просто не умеем улыбаться. Разучились.       — Я понимаю, — кивнул полный мальчик, вздохнув. — Как вы сидите и смотрите друг на друга… Я такого никогда не видел. Вы помолвлены?       — Наверное, нет, — задумчиво ответил Гарри. — А что это такое?       — Ну… это когда двое хотят быть навсегда вместе, но еще маленькие для свадьбы, — объяснил Невилл так, как понимал этот процесс сам. — Нужно только друг другу поклясться и обратиться к магии своими словами. Если чувства сильные, то магия засвидетельствует, а если нет, то тогда нужен ритуал.       — А как поклясться? — поинтересовалась Гермиона, желавшая никогда не расставаться с мальчиком. Ведь они столько пережили вместе… девочка себя просто не представляла без Гарри.       Выслушав Невилла, который совсем точно не знал, только слышал что-то от бабушки, Гарри решил обратиться к Магии так, как это описал полный мальчик. Внимательно посмотрев на Гермиону, зеленоглазый мальчик спросил:       — Ты согласна быть вместе навсегда?

***

      Резкое изменение в поведении дочери миссис Тонкс заметила утром. Нимфадора спокойно отреагировала на свое имя, она вообще говорила спокойным, ничего не выражающим голосом. Но вот завтрак… Завтрак шокировал Андромеду — такого она не видела никогда. Женщина просто не могла себе представить, что хлеб, обычный хлеб можно гладить, как будто это что-то очень дорогое. В этот момент Андромеда увидела, что и лицо дочери изменилось…       Надя, еще не осознавшая себя совсем другим человеком, тем не менее оделась, благо вся одежда была приготовлена. Память самой Нимфадоры была какой-то обезличенной, видимо, с девушкой что-то случилось. Завтрак… Большой кусок белого хлеба. Казалось, перед девушкой лежит суточная норма… Масло в масленке… сосиски… яйца… Все это было каким-то невозможным, как… галлюцинация? Со слезами на глазах Нимфадора гладила мягкий, свежий кусок белого хлеба, дрожащими руками взяв его, девушка втянула воздух, ощущая какой-то душистый, довоенный запах.       — Что случилось, Дора? — поинтересовалась миссис Тонкс, а вот мистер Тонкс нахмурился, он что-то о таком читал.       — Все хорошо, мама, — ничего не выражающим голосом ответила Нимфадора, что совершенно не вязалось с текущими по лицу слезами. — Я радуюсь…       — Дора, тебе что-то приснилось? Какой-то сон? — поинтересовался Тед, как целитель он интересовался и маггловской литературой, поэтому начал расспрашивать дочь. В ответ девушка подняла взгляд на отца этого тела. На бесстрастном лице, казалось, жили только глаза и было в этих глазах…       — Да, папа, — поняв, что ведет себя ненормально, Надя решила выдать свое состояние за сон. — Во сне я жила в городе, который голодал. Жила, работала, заботилась о двоих… детях, — запнулась она, и взрослых людей ожгла боль в глазах дочери.       — Когда это было? — спросил вспомнивший, где читал об этом, мужчина. Если он прав, то дочь прожила в своем сне целую жизнь…       — В сорок первом году, — ответила девушка и продолжила, будто рассказывая самой себе: — Мы все умерли. Сначала умер мальчик, а девочка просто не смогла жить без него. А я… я прожила еще немного, но просто было уже незачем…       Взглянув на родителей и отложив столовые приборы, Нимфадора Тонкс начала рассказывать. Ее спокойный голос был просто страшен. Девушка говорила о падавших на город бомбах, как о чем-то обыденном, привычном, о голоде, о норме на хлеб, о трупах, лежавших на улицах. Спокойно, никуда не торопясь, мисс Тонкс рассказывала… О Грише и Маше… О том, как двое детей держались друг за друга и… за нее. О том, как прошло «смертное время» и как наступила весна. Тед слушал, понимая — это не придумаешь, это нужно прожить…       — Поэтому ты изменилась… — поняла расплакавшаяся Андромеда. — Такой ты была… там?       — Да, мама, — кивнула девушка и пояснила. — Там меня звали Надеждой… — она произнесла это слово по-русски и перевела его значение.       — Ты была надеждой… — миссис Тонкс видела в своей жизни немало, фактически отказавшись от семьи, она тем не менее была счастлива. В истории семьи Блэк, впрочем, такие случаи были известны, поэтому кем-то ненормальным Дора не воспринималась.       — И теперь у тебя нет эмоций, ты разучилась улыбаться, а самая большая драгоценность для тебя хлеб… — именно так и было написано в маггловской книжке, Тед это помнил. — Дорогая, она действительно видела это.       — Да я уже поняла, — вздохнула доверявшая дочери женщина. — И что теперь?       — Теперь ее надо отогреть, — произнес мистер Тонкс. — Она там потеряла двоих самых близких людей, ты просто представь это. И девочка, что не смогла жить без своего мальчика… такая любовь… Сколько им там было?       — Двенадцать, папа, — с тоской в голосе проговорила Нимфадора. — Всего двенадцать…       Чуть позже Андромеда объяснила мужу, что такие случаи в семье известны, именно поэтому она и не сомневалась. Испытания были часто очень тяжелыми, иногда после них члены семьи не выживали, но это означало только то, чем было — Доре надо помочь. Женщина была, по своему мнению, хорошей матерью, поэтому решила помочь, прежде всего с Хогвартсом, хотя видеть, как дочь с тревогой смотрит на небо, было невыносимо.       Тед, понимая, что жена просто не понимает, о чем идет речь, отвел ту в обычную библиотеку, дав возможность почитать переведенную книгу русского врача. Очень страшную, просто жуткую книгу. Вскоре доченьке предстоял последний год Хогвартса, а их девочка уже стала совсем другой. Исчезла порывистость в движениях, неуклюжесть, агрессивность в суждениях. Разделенный на маленькие кусочки хлеб… Убедить девушку в том, что война позади и голода нет, удалось далеко не сразу.       Почему ей сразу же поверили, Надя не знала, но она чувствовала, что именно верят. Теперь, вспоминая сказки девочки и мальчика о Магии, она почему-то начала надеяться когда-нибудь встретить их в этом мире. А пока ей нужно было подучить все, что недоучила предыдущая владелица тела, чем девушка и занялась, с тем же упорством, с которым работала и выживала все это время.       — Да, Тед, даже и не верится, — вздохнула Андромеда. — Такое испытание у нас получал не каждый. С чем это связано, я даже и не знаю.       — На все воля магии, так ты говорила? — улыбнулся муж. — Ничего, все к лучшему. Ну а то, что пока не улыбается, так это пройдет со временем.       — К еде стала относиться очень бережно, — заметила миссис Тонкс. — А давай ей купим «русского» хлеба?       — Как бы хуже не сделать, — задумчиво проговорил мужчина, но согласился.       И только увидев, как их дочь прижала к груди буханку черного «русского» хлеба, родители девочки немного даже испугались за нее. Дора относилась к этой буханке так бережно, как не относятся к безумно дорогому стеклу. Андромеда не раз потом вспоминала, как ее дочь прижимала к груди хлеб… Обычный хлеб, оказавшийся дороже золота.