Душе не давая сгибаться

      — Метроном, Гриша, метроном… — шептала во сне Гермиона, мгновенно разбудив Гарри. Мальчик прижал к себе девочку, поглаживая ее по волосам, в которых что-то серебрилось.       — Тише, родная, все хорошо, все кончилось… — тихо проговорил мальчик. — Нет никакого метронома, все спокойно…       — Да, это я не подумала, — у двери в комнату стояла Дора. Она отлично поняла, о чем говорила во сне Гермиона. Не слыша привычного звука, девочка во сне пугалась, потому ее сердце работало хуже и от этого снились не самые простые сны. Надо сказать, что отсутствие этого звука тревожило и Дору, чувствовавшую себя немного неуверенно. — Сейчас мы что-то придумаем…       — Я… прости… — проснувшаяся девочка, казалось, хотела заплакать, но увидев что-то, замерла. — Надя… — по-русски позвала она. — Посмотри, что это?       — Маленькие мои… — Дора уселась на кровать, обняв Гермиону и Гарри. Она сама недавно усилием воли перекрасила свою седину в обычный цвет. В волосах младших серебрились почти незаметные нити. — Это седина, малышка, — вздохнула девушка. — Ваши тела не могут принять всю ту память, что вы принесли с собой, вот поэтому она и появляется… И у Гриши, и у тебя, Машенька…       — Значит, я теперь буду некрасивой? — спросила девочка, сделав какие-то свои парадоксальные выводы.       — Ты всегда самая красивая, — сообщил ей мальчик, прижав к себе, а потом как-то очень жалобно посмотрел на Дору. Девушка, безусловно, его поняла.       — Сейчас принесу, — произнесла она, выходя из спальни младших. С детьми было очень непросто, как и с ней самой. Несмотря на тепло, на доброту окружающих, в душах детей жил голод, страх, холод блокадных ночей, и что с этим делать, Дора не понимала.       Конечно же, Гермиона получила маленький кусочек хлеба. Гарри же сделал над собой усилие, сглотнул слюну и отказался. Надя смотрела на мальчика, видя то, что там не бросалось в глаза — его самопожертвование. Ведь, получается, он собой, своей силой поддерживал и девушку, и девочку свою в жизни, отказывая себе во всем. Настоящий маленький герой… От осознания хотелось плакать.       — Пусть лучше Гермионе на утро будет, — привычно для себя проговорил Гарри, прикрыв глаза, чтобы не было соблазна. Бороться с собой было очень сложно.       — Гарри, нет никакого голода! — Дора все-таки всхлипнула, прикрикнув на мальчика. — Нет голода! Нет нормы! Нет холода! Вспомни, Гарри!       — Забыл… — растерянно ответил Гарри. — Просто привык… Ну и вот…       — Привык спасать нас с тобой… — очень тихо проговорила девушка, прижав к груди прильнувшую к ней девочку. Дора трансфигурировала метроном из своей заколки, оставив его стучать, отчего дети сразу же синхронно зевнули, полностью успокоившись, и уснули, сжимая в руках маленькие кусочки хлеба. Девушка осталась с ними, бездумно глядя в звездное небо за окном. Отсутствие светомаскировки поначалу беспокоило Дору, но теперь она привыкла, просто глядя в небо, из которого абсолютно точно не посыплются бомбы. Так ее утром и нашла все понявшая Андромеда.       Услышав непонятный стук, женщина вошла в детскую, сразу же увидев мерно стучащий метроном. В первый момент женщина и не подумала, что этот стук может что-то значить, потянувшись, чтобы остановить явно мешающий спать прибор.       — Не надо, мама, — попросила Нимфадора, по-прежнему глядя в окно. — Младшие проснутся, а им и так непросто.       — Этот звук… — поняла женщина. — Он что-то значил… там?       — Да, мама, — кивнула девушка, погладив сладко спавших детей. Они выглядели умиротворенными во сне, что-то сжимая, правда, в кулаке. Приглядевшись, Андромеда поняла, что именно держали двое детей. — Пока стучит метроном — мы живы… Между передачами по радио он говорил нам, что мы еще живы…       — Мерлин… — прошептала женщина, пожалев еще раз, что память этим троим невозможно даже пригасить. — Тед сказал, что менталист не поможет, знаешь?       — Знаю, мамочка, — Дора уже разговаривала с папой на эту тему. К сожалению, ничего сделать было нельзя. — Младшие седеют потихоньку…       Андромеда почувствовала желание поплакать, поэтому вышла из детской, отправившись на кухню, где проснувшийся муж занимался завтраком. Все поняв по выражению лица супруги, Тед только вздохнул. Невозможность решить проблему простым путем его удручала, поэтому он просто обнимал супругу, успокаивая ее. В этот момент Андромеде вспомнились предыдущие дни.       — Тед… — проговорила она, задумавшись. — Мы выяснили, что Гермиона содержалась в приюте, но это же не значит, что она рождена не-магами. А вдруг?       — Из волшебных семей Британии метаморфизм проявился только у Доры, насколько мне известно, — ответил ей муж, ему тоже в голову приходила эта мысль. — Хочешь проверить на принадлежность, но кто?       — Нарси отпадает, у нее брак специфический, — произнесла женщина. — Может быть, Рег кого оставил, но вряд ли. Сири слишком любил Марлин. Я тоже отпадаю, по той же причине, кстати. Значит, остается только…       — Беллатрикс, — закончил за нее мужчина. — Ее когда убили?       — В восемьдесят первом, так что получается, на самом деле… — вздохнула миссис Тонкс. — Надо на Гриммо отвести, наверное… Можно и к гоблинам, но я им не очень доверяю.       — Значит, она может быть дочерью Беллы и того человека, который магом не был… Как его звали-то… — Тед прикинул по времени, все вроде бы получалось. — Знать бы, как она выглядела до попадания к Грейнджерам… Впрочем, погоди, в приюте должны были остаться фотографии!       — Тогда мы ее сначала подлечим, а там и выясним, — хмыкнула женщина, наливая себе кофе из кофейника. — Это могло быть причиной того, зачем ее хотели убить в той жизни, где был тролль.       — Могло… Я на работу, а вечером заскочу в тот самый приют, — объявил мистер Тонкс, движением руки подзывая к себе саквояж и форменную мантию, сразу же комфортно улегшуюся на плечах. — Так и узнаем.       — Хорошо, — приняла план женщина, разглядывая ряд зелий, предназначенных младшим, да и старшей тоже, потому что Доре было не очень просто, но вкладывая себя в заботу о детях, дочка совершенно не думала о себе, значит, подумать должны были родители. Шансы на выздоровление были, нужно было как-то отвлечь «младших» от прошлого, чтобы они захотели стать здоровыми, потому что магия — это желание.

***

      Не было никакого ритуала или еще чего-то такого, о чем, возможно, подумал Гарри, просто проснувшись утром, он почувствовал атмосферу праздника. Гермиона открыла глаза, несколько мгновений вслушиваясь в щелчки метронома, и рефлекторным движением засунула в рот кусочек хлеба, оказавшийся в кулаке, после чего закрыла глаза, наслаждаясь. Мальчик осторожно вложил ей в руку свой, заставив девочку вскинуться. Желание накормить Гермиону, отдать ей хоть все, стало в последние дни у Гарри чуть ли не абсолютным. В следующее мгновение девочка обняла его, беззвучно заплакав.       — Что случилось, доченька? — ласковый голос Андромеды заставил прекратить плакать. Гермиону поразили эти интонации и произнесенное женщиной слово: «доченька».       — Гарри опять отдал свой хлеб! — пожаловалась девочка… маме. — Он постоянно отдает… Но ему же тоже нужно!       — Любит, значит, тебя, — немного грустно улыбнулась женщина, присаживаясь, чтобы обнять своих детей. Ей было сейчас абсолютно все равно, какие у них статусы, мальчик и девочка были ее детьми. Точка. — И мы тебя любим. И Гарри нашего тоже…       — Меня? — удивился мальчик, все свое детство мечтавший услышать эти слова. Он старался удержать себя в руках, но у него просто не получалось, слезы поднимались откуда-то из глубин сознания, как из тесного темного чулана, в котором прошли детские годы Гарри. — А… я же… за что?       — За то, что ты есть, малыш, — очень нежно произнесла Андромеда, отчего мальчик просто не сдержался. Подушка, укрывавшая все чувства, в мгновение ока была смыта слезами. Будто моментально утратив весь свой опыт, силу воли, Гарри расплакался, как маленький, буквально выревывая боль никому не нужного ребенка.       — Какие же звери тебя растили, — вздохнула женщина, прижимая мальчика к себе. — Все плохое закончилось. Гермиона у нас теперь Тонкс, так что привыкай, доченька.       — Я… вы меня… Тонкс? — слова у девочки закончились, она только неверяще смотрела своими большими глазами на… маму. — Но я же… как же?       — Гермиона Тонкс, — погладила ее свободной рукой Андромеда. — И Гарри Поттер, который все равно наш сын, несмотря на фамилию.       — Мама… — прошептал закончивший плакать мальчик. Теперь пришла очередь женщины держать себя в руках, ибо от той нежности, ласки, тоски, которые Гарри вложил в одно-единственное слово, хотелось просто рыдать. Это было невозможно выдержать, просто невозможно…       Помогая не стесняющимся друг друга детям переодеваться, Андромеда наблюдала за тем, как они себя вели. Казалось, Гермиона и Гарри доверяют друг другу абсолютно, просто безоговорочно, начав точно так же доверять и ей, отчего становилось немного страшно. Предать подобное доверие моментально принявших ее мамой детей, было просто жутко.       За завтраком Гермионе был вручен пергамент, в котором значилось, что она отныне Тонкс, дочь Андромеды и Теда, сестра Доры. Разглядывая этот документ с печатями Министерства и Гринготтса, девочка только всхлипывала. Этот пергамент был гарантией того, что не предадут, да и не принято было в магическом мире предавать детей. Даже сквибы оставались с родителями до совершеннолетия, ибо так было заведено еще чуть ли не Мерлином.       — А сейчас мы будем праздновать, — сообщила Андромеда, махнув рукой, отчего на столе появились торт, пирожные и чай. Дора как-то очень жалобно посмотрела на маму, отчего у той екнуло сердце. — Что, доченька? — поинтересовалась женщина.       — А можно мне… Младшие-то этого не видели, но… Можно? — совершенно непонятно спросила девушка. Андромеда почему-то почувствовала подступившие слезы, просто кивнув дочери.       Надежда перенесла на стол разрезанный на порции хлеб. Его было много — чуть ли не за всю неделю или даже больше, появилась масленка и белый песок сахара. Гермиона смотрела во все глаза на то, что делала Надя, потому что Дора сейчас была именно Надей, младшие это чувствовали сердцем. Гарри тоже замер, не понимая, что происходит.       — В больнице один раз… маленький кусочек… — прошептала девочка, глядя на то, как чуть ли не вся дневная норма покрывается толстым слоем масла.       — Ты для меня тогда оставила, помнишь? — Гарри прижал к себе Гермиону, а их мама смотрела на детей, широко открыв глаза. Андромеда чувствовала, что чтобы понять детей — надо это прожить. Прочувствовать, потому что даже представить невозможно.       — Это… мама… — Надя всхлипнула, с трудом держа себя в руках. — Это…       — Это ваш торт, пирожное и самый лучший на свете десерт, потому что он для вас больше, чем просто хлеб, — понимающе улыбнулась вставшая со своего места женщина. Она обнимала младших и свою старшую, глядя на то, с каким благоговением дети обращаются с хлебом. Это было по-настоящему страшно.       — Гермиона тогда заболела… — как будто самой себе рассказывала Надя. — Гарри чуть с ума не сошел от страха за нее.       — Ослабленные голодом, — поняла женщина, прижимая к себе детей. — Сынок боялся за свою девочку?       — Да, — кивнул мальчик. — Мы же и так… Работали, чтобы жить. Страшно было очень. А тут я прихожу, а она мне кусочек хлеба протягивает и улыбалась еще так… Нежно так, как только моя Машенька умеет…       — Мерлин мой, дети… — не плакать было очень тяжело, почти невозможно.       Глядя на то, как Дора ест приготовленное ею, как осторожно, будто щупая губами, берет хлеб с маслом и сахаром Гермиона, как Гарри хочет отдать своей девочке, но его останавливает старшая ее дочь, Андромеда подумала о том, что это воспоминание должны бы увидеть все те, кто любит рассуждать о каком угодно благе. Дети, хлеб, масло, сахар…