Душе не давая сгибаться

      После Дня Памяти у целителей было традиционно много работы. Срывались и взрослые, и дети, с которыми было сложнее всего, потому что истерика у потерявших родителей мальчиков и девочек проявлялась очень по-разному. Сложнее всего было почему-то именно с девочками: они плакали, отказывались от еды, иногда — просто смотрели в стену. К каждому и каждой нужен был свой подход, в чем целителю Тонксу очень помог опыт с младшими детьми.       Сьюзан Боунс нормально перенесла День Памяти, всего-то получив зелье от предусмотрительной тети, а вот на Рождество девочку, что называется, «сорвало». Истерика была такой, что Амелия доставила племянницу в Мунго, не в состоянии справиться сама. Сьюзан ничего не говорила — только плакала, практически постоянно плакала. Ее не могли ни накормить, ни успокоить — зелья просто не действовали. Тогда Тед послал Патронуса домой, подумав о том, что дети… там… могли с такой ситуацией сталкиваться. Патронус папы Дору удивил, но это была явная просьба о помощи, поэтому она пришла к прилежно занимавшимся младшим.       — Гермиона, Гарри, собирайтесь, нас папа попросил в больницу прийти, — произнесла зашедшая в гостиную девушка.       — Что-то случилось? — испугалась Гермиона. — Что-то… с папой? — Гарри сразу же обнял девочку, успокаивая.       — С папой все хорошо, — успокоила Нимфадора свою младшую сестру. — У него случай какой-то, наверное, похожий на наш…       — Тогда нужно быстро идти, — заторопилась Гермиона. — Гарри, брось тетрадки, потом дорешаем!       Шагнув через камин в приемный покой Мунго, трое хорошо известных персоналу подростков сразу же увидели Теда, подскочив к нему и засыпая вопросами. Мужчина, увидев искреннее беспокойство в глазах детей, только вздохнул.       — Сьюзан потеряла родителей в ту войну, — объяснил он. — На Рождество что-то случилось, она не говорит, только плачет. Кормить приходится принудительно — зельями и чарами. Менталист разводит руками — просто не может пробиться.       — Гриша, помнишь Витю? — тихо по-русски спросила Гермиона, становясь в этот момент Машей. Они часто переходили на неродной им русский язык, когда дело касалось того, что было… там. Гарри кивнул, пятилетнего мальчика, на глазах которого умерли все в семье, он помнил. Надя и Маша нашли ребенка, забившегося в какую-то щель у самой проходной, доставив потом в детский дом, но вот реагировал малыш…       Дора вздохнула, входя в палату. Сколько таких детей она видела… И даже в заводском детском саду были такие — потерянные, не верившие уже ни во что, даже кушать уже не желавшие. Девушка присела на кровать Сьюзан, с другой стороны села и Гермиона, в следующий миг просто молча обняв лежавшую девочку. Гарри же встал так, чтобы защитить, казалось, от чего угодно. Дора обнимала светловолосую девочку, а Гермиона рассказывала той на ушко… Что бомбы больше не падают и голода нет, кудрявая девочка говорила о том, что город живет, а павшие навсегда остаются в сердце. Рассказывая о том, что нужно жить в память о тех, кто не дошел, став серой плитой, она сумела достучаться до Сьюзан, расплакавшейся уже по-настоящему. И мисс Боунс рассказывала о маме и папе, а Дора гладила ее по голове, да улыбалась Гермиона. А вот Гарри… Тед совсем не ожидал такого от сына.       — Мадам Боунс, вы — единственное, что осталось у Сью, почему вы не мама? — жестко спросил мальчик, твердо глядя в глаза женщины, которой становилось не по себе от этого взгляда.       — У нее была мама, так будет некрасиво, — попыталась возразить женщина. — Она должна…       — Она — ребенок. А ребенку нужна мама, иногда — больше хлеба! — воскликнул Гарри, смаргивая непрошенные слезы. — Ей нужно, чтобы погладили, обняли, прижали к себе! Как же вы не понимаете!       — Но… — почему-то Амелия не могла прикрикнуть на этого мальчугана, и вовсе не потому, что он был «героем». Она смотрела в глаза Гарри, понимая — мальчик знает, о чем говорит. И вот тогда женщина задумалась.       Подойдя к кровати, Амелия произнесла то, о чем мечтала в рождественскую ночь ее племянница. О чем плакала под одеялом, думая, что никогда не услышит этих слов. Отчего и не выдержала…       — Ну что ты, доченька? — ласково произнесла мадам Боунс. — Все будет хорошо, маленькая, вот увидишь…

***

      Мама погибла на ее глазах, когда девочке едва исполнилось девять лет, в тот самый день. Луна принесла маме чай в лабораторию, потому что женщине надо было закончить какой-то очень важный эксперимент, а вечером планировалось празднование. И вот когда девочка с подносом застыла у двери, все и случилось, навек отпечатавшись в памяти ребенка.       Ее, конечно, отпаивали зельями, но папа как будто умер в тот день. Спустя некоторое время Луна начала считать, что виновата в смерти мамы, потому что отвлекла ее своим «дурацким чаем». Ксенофилиус будто не замечал этого, погружаясь все глубже в себя. А девочке становилось все хуже — она уже почти не воспринимала происходящее, кушала очень мало, всеми силами желая уйти туда, где мама, чтобы попросить у нее прощения.       Вчера девочке исполнилось десять, что значило — скоро в школу, но… У нее не было желания что-либо делать. Постоянная усталость, очень скудное питание и боль где-то в сердце стали ее вечными спутниками. Луна механически ложилась, вставала, иногда мылась, но очень редко… Куда девался домовик, девочка не знала, а сама готовить не умела. Она бы научилась, если бы это кому-нибудь было нужно. Однажды утром папа не вышел к завтраку, он вообще не вышел из спальни. Ближе к обеду Луна пошла за ним…       Женщина стояла, грустно улыбаясь, а к ней всеми силами стремился мужчина. Наконец, ему удалось коснуться ее, шагнуть. Обнять. В этот момент Ксено совершенно не беспокоил тот факт, что такого быть не может, ведь его Панди погибла. Обнимая женщину, он ни на минуту не задумался о Луне, будто забыв о дочери в тот миг, когда не стало Пандоры. Ксено просто не умел жить без любимой, и стремление к ней оказалось сильнее любви к дочери. Мистер Лавгуд этой ночью навсегда остался со своей женой.       Увидев, что папа не двигается, Луна сначала потрогала его, потом потрясла за плечо, а потом начала кричать и трясти отца, понимая уже, что он не встанет. Вслед за мамой девочка лишилась и папы. В гости к ним никто не ходил, поэтому Луна просто сидела рядом с папиным телом, день и ночь, и снова день… Вода была совсем рядом, а ходила девочка просто под себя. Экстренный порт-ключ сработал спустя неделю, когда Луна похудела так, что и смотреть было страшно.       Истощенная, ни на что не реагировавшая, не желавшая ни есть, ни пить девочка переполошила Мунго, когда Тед снова вызвал детей. Что-то было в мисс Лавгуд, что напомнило ему младших — бесстрастное лицо, глаза, смотревшие в никуда… Она выглядела иначе, чем мисс Боунс и мисс Броклхерст, отличаясь от других сирот не только истощенностью, но и этим взглядом.       — Папа нас зовет на помощь, — улыбнулась вошедшая в спальню Дора. — Пойдем?       — Конечно, пойдем, это же папа! — сразу подпрыгнула на кровати Гермиона. — Сейчас, только умоемся.       — Умыться — это хорошая мысль, — согласился Гарри, спокойно одеваясь. Если папа позвал, значит, дело важное.       — Тогда умываемся, одеваемся и идем, — озвучила Нимфадора план. — А я с собой бутербродов сделаю, раз не поели.       — Ты святая, ты знаешь? — поинтересовалась ее младшая сестра, на что девушка только улыбнулась.       Стоило им увидеть Луну, как улыбки слетели с лиц. Истощенная девочка с одутловатой шелушащейся кожей, вздутым животом и ничего не выражающим лицом лежала перед ними, напомнив Гермионе виденное в больнице. Надя прижала руку к губам, не пытаясь сдержать набегающих слез, а девочка уже бросилась к кровати, на которой лежала девочка, чьи белые, давно немытые волосы были тронуты сединой.       — Папа… — почти прошептала Дора. — Но как же так? Мы же видели! Блокады нет! Но как же так? Как это могло случиться? Как?! — выкрикнула она.       — Тише, доченька, тише, — обнял ее Тед, прижимая к себе дрожащее тело дочери. — У Луны умерла мама, а теперь, видимо, и Ксено…       — Совсем одна… — понял Гарри, недоумевая, как девочка, названная Луной, смогла выжить. — Надо ее согреть и покормить еще…       — Я помню, в больнице говорили, что понемногу и часто, и еще… — Гермиона жалобно посмотрела в глаза папе. — Можно, мы ее домой заберем? Ей нужно тепло… Она же совсем одна.       — Можно, — кивнул принявший решение целитель, беря тем самым малышку под свою опеку. — Настолько все плохо?       — Очень, папочка, — вздохнула младшая дочь, пытаясь достучаться до Луны. — Заберем домой, отпоим, откормим, и будет наша Лунушка улыбаться…       Возражений у мистера Тонкса не было. Шансов даже в Мунго у девочки не было, ибо дочь была права — ребенка надо отогреть, а какой бы ни была волшебной больница, она, в первую очередь, больница, поэтому он кивнул, точно зная, что жена поддержит. Да и дети явно знали, в отличие от целителей, как обходиться с таким состоянием у детей. «Эх, Ксено…» — подумал целитель, призывая больничного эльфа.

***

      Забрать девочку оказалось неожиданно легко. Живых родственников у Лавгудов не было, похоронами озаботились сослуживцы Ксено, так что ребенку угрожал магический, но все-таки, приют, поэтому опеку утвердили моментально, а решивший, что детям виднее, Тед отправил всех четверых уже домой. В этом мире понятие «алиментарная дистрофия», пусть даже не полностью натуральная, то есть частично индуцированная магией ребенка, была все-таки большой редкостью.       Сама Луна не чувствовала, что с ней происходило. Она воспринимала все происходящее отстраненно, не применяя этого к себе, поэтому не смутилась, оставшись голой, никак не отреагировала на купание, а потом и на подгузник. Кормить ее пришлось принудительно и очень легкими, легкоусвояемыми блюдами, Гермиона с трудом вспомнила это слово, а Дора помнила и так. Сосредоточившись на беловолосой девочке, младшие дети забывали свои страхи и горести. Андромеда детям не мешала, принимая посильное участие.       Кормили Луну, вкладывая еду в рот, поили зельями, много обнимали, гладили, будто желая утопить в тепле, что приносило свои плоды — к вечеру ребенок, воспринимавшийся малышкой даже младшими, начал подавать какие-то признаки жизни.       — А что у нее за следы на ногах? — поинтересовалась Андромеда. — Неужели Ксено бил дочь?       — Это она сама себя, мама, — тяжело вздохнула Нимфадора, о таком знавшая. — Хотела наказать за смерть мамы. Наверное папа или как-то дал понять, или прямо сказал, что винит ее в смерти мамы, вот она и…       — Ох… — вздохнула женщина, сразу же взяв Луну на руки. — Сейчас Дора тебя покормит, а мама подержит на руках, да? — Андромеде показалось, что выражение глаз девочки изменилось, отчего она решила действовать в том же направлении.       — Все-таки волшебная у нас мама, — прокомментировал эту сцену Гарри, помогая своей Гермионе. — Просто сказочная.       — Как и ты… — прошептала девочка, не представлявшая себе жизни без мальчика, старшей сестры и мамы с папой. Андромеде иногда становилось не по себе от доверия младших детей — абсолютного, совершенно невозможного.       Первый день прошел очень напряженно для женщины и вполне спокойно для ее детей. Гермиона видела таких детей в больнице, запомнив, что с ними делали, Надежда слышала, да и видела тоже довольно много, а Гарри принимал происходящее фактом, считая Луну еще одной сестренкой. Он просто иначе не умел, даже пройдя все то, что было в его прошлом. «Герой», — ласково подумала Андромеда, гладя младших своих детей, ну и Дору, конечно, несмотря на то что девушка была вполне взрослой. Дора принимала мамино тепло, узнав, как оно, когда совсем одна…