Возвращение.

Агент Райс вошёл не один. С ним был сухощавый, холодный мужчина в идеально сидящем костюме, без галстука. Он не представился, но всё в нём — от взгляда до молчаливой уверенности — кричало: «Вашингтон. Совершенно секретно». Это был не полицейский и не агент ФБР. Это был надзиратель из того самого подполья, которое породило «Химеру». — Комедия окончена, — начал Райс, без предисловий. Его взгляд скользнул по лицам братьев, по оборудованию Донни, остановился на Мики. — Мы знаем о вашем несанкционированном проникновении в объект «Вангард». Знаем о повреждении критической исследовательской инфраструктуры. И мы видим, что носитель… нестабилен. — Он не «носитель», — сквозь зубы процедил Лео. — Он наш брат. Микеланджело Хамато. И он умирает из-за вашей «критической инфраструктуры». Незнакомец поднял руку, тонким жестом велев Райсу замолчать. Его голос был тихим, почти бесцветным, но каждое слово падало как капля жидкого азота. — Состояние субъекта Каскад-7 представляет собой уникальную возможность. Аварийный сброс, последующий автономный режим и… налаживаемая вами примитивная форма взаимодействия. Это данные, которые невозможно получить в лаборатории. Вы, сами того не желая, провели полевой эксперимент исключительной ценности. Ден шагнул вперёд. — Так помогите ему! У вас же должны быть разработки, антидоты, протоколы деактивации! — Деактивация невозможна, — холодно отрезал незнакомец. — «Химера» — это не имплант. Это реконфигурация на клеточном уровне. Её можно только контролировать. Или уничтожить вместе с носителем. Вы лишили его контроля. Что, по-вашему, должно случиться дальше? В палате повисла мёртвая тишина, которую нарушал только ровный, слишком ровный гул аппаратов и хриплое дыхание Мики. — Что вы хотите? — спросил Лео, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Кооперацию, — сказал незнакомец. — Вы предоставляете нам полный доступ к субъекту. Все данные мониторинга. Все ваши наблюдения о его взаимодействии с системой. Мы предоставляем вам оборудование для более глубокого сканирования и… временную стабилизацию его состояния. Мы хотим изучить этот феномен «ручного управления». Это знание бесценно для будущих итераций проекта. — Чтобы сделать следующих «носителей» послушнее? — с яростью вскрикнул Раф. — Чтобы минимизировать страдания, — парировал незнакомец, не меняя выражения лица. — У вас нет выбора. Либо вы работаете с нами под нашим наблюдением, либо мы изымаем субъекта как угрозу национальной безопасности и собственность государства. В условиях контролируемого стационара. Без вас. Это был ультиматум. Им предлагали стать соучастниками, лаборантами при собственном брате, чтобы продлить его агонию и сделать её более информативной для палачей. — А если мы откажемся? — спросил Лео. Незнакомец впервые что-то похожее на эмоцию мелькнуло в его глазах. Что-то вроде скучающего превосходства. — Тогда мы ждём. Автономный режим нестабилен. Наши модели предсказывают два исхода: либо система, не находя внешних команд, начнёт гипер-диагностику, что приведёт к аутоиммунной реакции и отказу органов в течение 48-72 часов. Либо сознание субъекта, исчерпав ресурсы, не выдержит нагрузки и погрузится в вегетативное состояние, после чего мы его всё равно изымем. Вы лишь выбираете, как он проведёт эти часы: в вашем присутствии, давая вам призрачную надежду на управление… или в кузове нашего фургона. Лео посмотрел на Мики. Тот лежал с закрытыми глазами, но палец его правой руки медленно, с невероятным усилием, постучал по простыне. Внимание. Потом палец поднялся вверх. Утверждение. И провёл по воздуху короткую, резкую линию — как удар ножом. Его послание было ясно: «Они врут. Но время есть. Используйте его.» Сердце Лео разрывалось. Согласиться — значит предать. Отказать — значит обречь на немедленный конвой в ад. — Нам нужно обсудить, — хрипло сказал Лео. — У вас есть один час, — сказал незнакомец и вышел, оставив Райса у двери как часового.