Актёр? Дизайнер? Натурал?

Антон будто бы впервые в жизни дорвался до секса. Как же он хотел мужского внимания, мужских рук, подчинения, грубых проникновений... Видя его чернющие бешеные зрачки каждый раз, меня самого аж мелко потряхивало. Он прилетел в Питер прямо из Грузии, как объяснил такой маршрут Шеминову и своей женщине — мне было плевать. Особенно, когда я брал его прямо в коридоре, не раздев до конца, лишь спустив штаны и откинув пуховик, втрахивая во входную дверь. Мне кажется, в той моей квартире до сих пор на обоях слева и справа от наличников можно разглядеть следы от его ногтей и чуть влажное пятно от взмокшей ладошки. В тот период нам было сложно находиться вблизи друг друга, воздух заряжался электричеством между нами, Шастун тёк как самка весной, я и сам от него взгляда оторвать не мог, даже несмотря на камеры или десятки пар глаз, направленных на нас в тот момент. Ну, вы видели презентацию «Песен», а если нет — посмотрите. Это яркий пример того, как мы не могли друг без друга ни пяти минут, сжирали и трахали взглядами, пускали слюни, просто сидя в полуметре. Я тонул в этом парне, тонул и захлёбывался им, но спасения не ждал, я получал удовольствие, какое-то немного даже на грани с мазохизмом. Но Шастун так неожиданно начал отдавать мне сполна, что стало казаться, будто бы вот: мы на пороге счастья, самого огромного счастья за все мои тридцать пять лет жизни. Но потом бахнуло семнадцатое марта, нет, даже так: СЕМНАДЦАТОЕ МАРТА. И дело было даже не в том, изменил мне Шастун с Ирой в том отеле или нет, она была его официальной девушкой, как-никак. Он изменял, скорее, ей. Со мной. Там дело было в другом. Просто на четвёртом году наших сексов Антон внезапно осознал свою ориентацию. И ему не понравилось то, что он понял. Он отказывался быть педиком в нашей медиасфере, в нашей нетолерантной стране, в нашем жестоком мире. А я что? Я свои кризисы пережил в шестнадцать (из-за Дэна) и в тридцать один (из-за Шаста). Сам, без чьей-либо помощи, принял себя полностью и безоговорочно, без каких-либо заделов к отступлению по типу «может, я всё же би». Нет, я был гомо, который просто бежал от себя и пытался заниматься самолечением, заводя женщин. Только полюбив Антоху, я смирился с этим и, знаете, жить стало гораздо приятнее и свободнее. Ведь самые жёсткие рамки ставит тебе не общество, не страна, не законодательство, а ты сам. Шастун замкнулся и на меня не реагировал, Ирину привозил на съёмки, её сажали в первый ряд, со мной без свидетелей не пересекался, перестал бриться и, как мне казалось, ещё и спать. Стас разве что не визжал от радости, быстренько сообразив своему подопечному несколько интервью, где непременно затрагивали тему личной жизни. Его фантомную гетеросексуальность пихали во все щели и выпячивали так показушно, что мне было тошно. Я не тащил. — Я, пожалуй, выйду из этого треугольника, — в последний день моторов я всё же отловил неуловимого Шастуна в павильоне. — Да, так будет лучше. Но глаза от мысков собственных кроссовок даже не поднял. И мы поехали всем скопом на ту дебильную вечеринку, где «Алые паруса», где потом транса Серёги и «Ялта» от Журавля, где я курил как не в себя прямо в квартире Матвиенко. Он ничего не спрашивал, но его молчаливая поддержка значила для меня очень много, фактически спасла меня в тот кошмарный период. Серёня — был и есть уникальный человек, который никогда не поддерживал мою любовь к Шасту, но всегда предоставлял свои жилетку и плечо, смотря чего я в данный момент желаю больше, поплакать или упасть в пропасть. Я уже считал, что хуже этот год быть не может, когда позвонила Алёна. Приглашала сходить с ними на ужин перед отъездом. — Так что за отъезд? Когда, куда, на сколько? — я присел, чтобы бегущая навстречу дочка смогла обнять и повиснуть на шее, но подавился словами, увидев уже довольно заметный животик у бывшей жены. — Ооо, поздравляю. — Спасибо. Лукас, мой парень, увозит нас к себе, да и родить хочу там, чтобы ребёнок был гражданином Испании... — В Испанию? Прям жить? — Да, прям жить. Но мы с Яркой всегда будем рады гостям. Можешь даже не один, — Алёна улыбается, светится даже, поглаживая живот. Видно, что счастлива, чего я не давал, скорее всего, никогда. Поэтому даже к моему роману снисходительна. Вдаваться в подробности нашего разрыва с Шастом я не планировал, лишь благодарно кивнул. — Кого ждёшь? — Кьяра хочет братика, но будет сестра. — Ещё раз поздравляю, — я поднялся с дочкой на шее, позволяя Алёне уводить меня вглубь зала за столик с табличкой «reserved». Я был немного опустошён. Одним махом у меня отняли и Антона, и даже бывшую семью.

* * *

— Дай почитать, ну дай, ну проспойлери мне кусочек, ну Арс, чё ты как вонючка? — Шастун ржёт и брыкается под любимым мужчиной, когда тот пытается погасить его любопытный пыл поцелуями. — Не-а. Ноу спойлерс! — Козёл, козёл, козёл! — Да блин, Шаст... — Арсений становится серьёзным. — Пишу сейчас сложный период, заново его проживаю, давай потом, ладно? — Восемнадцатый? Когда я ёбу давал? — Именно. — Прости, что приходится снова, — Антона лишили ласки, он тянется за ней, тычется носом в ключицы и под челюсть, прямо по щетине. Любит так. — Я же сам взялся. Да и прошло больше четырёх лет, чего уж, — Попов улыбается, притягивая за затылок и потираясь носом о нос. — Ну трахнул ты тогда её, ну и ладно, проехали, я тоже первые годы с женой жил. Ты хотя бы паспорт не марал своим кризисом. — Да я б не знал, что с Ирой делать, о чём говорить, останься мы вдвоём, в одном помещении, дав клятвы верности и любви, — Шастун ржёт, уже несколько лет он спокойно говорит о своих предпочтениях, не считая их постыдными. — Секс неинтересен, бабские претензии я не выношу, цветы по всему дому тоже... Оба смеются, оба понимают с полувзгляда, они нашли друг друга, не растеряли в гуще событий, сейчас они счастливы.

* * *

— Арсений, не ожидала вас снова увидеть. Расскажите о цели данного сеанса. Я снова в кабинете Татьяны, кремовые стены, приятные глазу сочетания и картины, уютный диванчик. — Забыть Антона, слезть с этой иглы, расциклиться, начать жить без оглядки на него, найти то, что меня отвлечёт... Сам я не справился... — Почему забыть? Вы развелись с женой ради этого молодого человека, чтобы быть с ним. — Он не хочет мириться с тем, что пидор. Ой, простите, гей. — А вы уверены, что он именно гей? — Больше, чем в самом себе. А в себе я уверен на сто один процент! — Не хотите повернуть нашу беседу в иное русло? Я так понимаю, собственный кризис ориентации вы пережили сами, без чьей-либо помощи, по наитию? Но есть некоторые пункты, я вам расскажу, они могут помочь вашему любимому парню пережить это быстрее и эффективнее. И с вами рядом. Благодаря вам. Послушаете? — С удовольствием. Ну, раз сама мой психотерапевт за наши отношения, кто я такой, чтобы отказываться от шанса?

* * *

— Шаст... — Да? Шёл уже не помню какой месяц нашего расставания, кажется всего лишь второй, но для меня каждый день был как бой с самим собой, поэтому я не вывозил. Надо было подключать свою вербалку и разрабатывать его. Если я не хотел потерять этого мальчишку насовсем. А я не хотел. — Поговорим? — Нет! Обычная его защитная реакция: спрятаться в панцирь и прикинуться броненосцем. — Я же вижу, как тебя хуёвит. Я проходил кризис ориентации, проходил один, но если бы рядом был кто-то, кто понимал, насколько меня тогда рвало на куски от ненависти к себе, было бы быстрее и проще. А у тебя есть я. Ты же мне не чужой человек. — Ок, говори, — он сдался сразу, видимо, припёрло уже до краёв. — Начну с банального, Антош, понимаю, всё понимаю, что ты это тоже понимаешь, но не проговорить не могу... Ладно? Для начала нужно не просто знать, а осознать, что ты такой, родился таким, а не стал, поэтому не изменишься. Да, сломать человека можно, покалечить личность... Знаешь же, наверняка, про репаративную терапию в сороковых-семидесятых годах... Шастун молча кивал, не перебивал, ждал продолжения. У меня внутри стало так тепло, будто я возвращаюсь домой, но было не время раскисать от собственной тоски по этому парню. — Я уж не помню, какой процент положительного лечения был, но это же не лечение, ты же понимаешь? Да я не об этом... Основная проблема неприятия себя в обществе — неправильный круг общения. Тссс! Я не договорил! — Антон был такой покорный, что даже несмотря на то, что пытался возразить, позволил положить палец себе на губы и заткнуть на время. — Вот представь, вокруг тебя все считают, что ты натурал. Например, Зинченко подходит к тебе со словами: «Ну чё, братан, вечером пойдём в стрипуху, там такие сочные тёлки, парад сисек и жоп!» Фу. Ну фу же? — Фу, — Шаст согласился, хотя Серёга был его дружком и эту фразу я от него реально слышал примерно с год назад, благо, что адресовалась она Матвиенычу. — А если бы, представь, коллеги, сталкиваясь с тобой в коридоре, интересовались: «Ну чё, как у вас с Арсом? Какие планы на отпуск?», согласись, это куда комфортнее. Так вот, к чему я. Чем больше ты скрываешься, чем больше людей в твоём окружении воспринимают тебя как гетеро, тем больше ты будешь хотеть прятаться, тем больше будешь считать, что люди не примут, высмеют, разочаруются, тем меньше шансов открыться когда-либо. Ты этим зарываешь сам себя. Настоящего себя. А жизнь одна, Шастун, её никто за тебя не проживёт, важен и ценен каждый день, он единственный, он никогда больше не повторится. И это повод не строить из себя того, кем хотят тебя видеть Зинченко или Стас, бабушка с предрассудками какого-то из наших фанатов, да хоть Поз и мама. Да, они важны, но ты сам ещё важнее! Согласен? — Наверное... — я прям видел, как мои слова проникают парню в кровь, начинают кровотоком разноситься по всему телу, пропитывать каждую клеточку, каждый, даже самый отдалённый участок тканей. — Но как я сменю окружение, если оно завязано на работе, и это на годы вперёд? — Я, конечно, сторонник того, чтобы учиться закрывать скучную книгу, не доедать невкусную еду и менять компанию, в которой любят и ценят не тебя, а свои проекции на тебя, но... В твоём случае можно же просто начать менять отношение к себе людей, раз нет возможности поменять самих людей. Начни делиться, Шаст, тебе станет проще. Димки и Серёжки мало, Шеминов вообще непробиваемый гомофоб... — С кем, Арс? Макар никогда не примет... — Не решай за других, Антон. Это в корне неверно. — Ирка Мягкова меня вздёрнет... — Шаст начал улыбаться уже, чего я не видел с начала марта. Меня это грело. — Почему это? — Потому что она по тебе сохнет. Ага, значит ты всё же рассматриваешь каминг-аут с точки зрения моего партнёра??? Шастун, блять, как же я люблю тебя! Но я не делал никаких резких движений, не задавал вопросов, которые могли быть раньше времени и испортить то зыбкое, что я выстроил только что. — Да не глупи, Ирка — хороший, кстати, кандидат. — А твои родители знают, Арс? Я бы хотел маме открыться, но я ссу. — Не ссы, Майя очень современная и у вас нереальная с ней связь, очень прочная и нежная. С моими сложнее, знаешь, в восьмидесятых было не принято нежничать с родителями, немного зашкварно, больше уважали тех детей, кто даже чуть презирает родаков... — Ужасно. — Согласен. Полностью. Надеюсь, когда я вырос, я искупил тот холод, который был между нами лет до восемнадцати. И знаешь, я хочу им рассказать, и даже сделаю это, но тогда, когда смогу доказать, что несмотря на такой выбор, я счастлив, не одинок, меня любят, я люблю... — Мы можем съездить к ним специально, не обязательно же ждать полгода до тура... Мне тогда хотелось кричать от счастья. Но я неимоверным усилием подавил в себе рвущийся восторженный вопль, лишь сдержанно резюмировав: — Вот, видишь, насколько важно говорить? Одним разговором мы решили то, что в молчании не решалось целую вечность... — Два месяца всего. — Нет, вечность. — Да, мне тоже так показалось... Мы сидели в гримёрке «Студии Союз», уже с минуты на минуту за нами должны были прийти парни, а мы целовались как припадочные. — Шастун слов на ветер не бросает. Арс пришёл, Арс порван! Я смотрю на его энтузиазм и запал и даже не злюсь за такие двусмысленные фразочки. Мелкий выёбщик, посмотрим ночью, кто ещё порван будет. Прощаю ему это юношеское бахвальство, желание строить из себя крутого победителя. Мне главное, чтоб он улыбался. — Пошли, — он очень удивил, схватив крепко за руку и потащив куда-то. Оксана стояла у кофейного автомата, пытаясь совладать с чудом техники и не откинуться от упавшего давления раньше, чем этот монстр нацедит ей капучино. — О, Арс, хэлп! Ты же на короткой ноге со всеми кофемашинами. — Окс, я хочу кое-чем поделиться, — Шастун мнётся рядом, пока я действительно парой нажатий творю чудо, и кофе льётся. — Спасибо, ты чёртов бог! Я слушаю, Антон. — В общем... Я с Арсом, у нас отношения... Уже довольно давно, года... Три? — Года три, — я подтверждаю и горжусь им. По Оксанке чётко вижу, что она была в курсе, но это маленький шажочек к чему-то большому. — Арсений, дашь контакты своих актёрских курсов? — девушка смеётся, Шастун уже пунцовый. — А то я плохо умею разыгрывать шок. Всё давно известно, Тох, ты херово скрываешь.

* * *

— Арс, мне нужно кое-что рассказать, чтоб ты не беспокоился, — мы лежали ещё горячие и влажные после секса, Шастун на удивление первый завёл сию беседу. — Давай, — я немного съёжился, но раз сам был амбассадором проговаривания через рот, то отступать мне было просто некуда. — Это про Ирку... — Так, хорошо... Говори... Но хорошо не было, мне была не по душе его затравка. — В общем, она про меня знает всё, но нам надо побыть пока парой. У неё там свои интересы. И это вот совсем не мой хуй, — Антон улыбается, зная, отчего я пересрал, я расслабляю булки немного. — Деньги? — Деньги, связи, да. Стас бы с радостью до скончания веков разыгрывал нашу любовь, но мы с ней поговорили и сошлись на том, что ещё годик... Да-да, я знаю, что ты хочешь сказать. Пользу разговоров я оценил. Спасибо тебе. Честно. — А после годика что? — Ну, к тому моменту она уже должна жить в Москве какое-то время, зацепиться, завести полезные знакомства... Я возьму удар на себя, побуду мудаком, который бросил. А она типа... Ну, поднялась, выстояла, короче, нужно к ней внимание привлечь... — Я понял. Хорошо. Спасибо, что рассказал, я действительно нервничал, эта тема мне покоя не давала. — Да я видел... Но это ещё не всё. Через месяц Стас отправляет нас на отдых, но я настоял на двух номерах. И буду каждый вечер звонить тебе. — Надеюсь, вайфай там годный. А я тогда к Алёнке с Кьярой сгоняю на недельку. — Куда, в соседний район? — А я не говорил? Она в Испании с новым мужем... Я видел, как Шастун ревнует, как борется с собой, как ему не хочется этого, он как единственный ребёнок в семье привык к тотальному вниманию лишь к себе, и даром, что дитятке-то стукнуло недавно двадцать семь, вполне себе взрослый мужик. — Тох... — Ну, чего? — тот рожицу кривит, губы закусывает, хотя они и так бордовые после нападения моих. А меня он только веселит. — Не соревнуйся с моей прошлой семьёй, умоляю! У меня дочь и она навсегда, я же не вырожу её назад. Но и ты навсегда, понимаешь? Поэтому вам нужно научиться жить в мире. Как-нибудь сгоняем к ним вдвоём... — Чтобы меня утопили в Атлантическом океане? — Ты предвзят, Шаст. Алёна уже приглашала. Нас обоих. Шастуна как будто бы отпускает по теме Алёны и Ярки, а меня — по Ире.

* * *

— Иди сюда, чего покажу, — после одного из моторов Антоха перехватывает меня, желающего больше всего на свете закинуться кофе, и утаскивает далеко от кофемашины. — Надеюсь, у тебя достойная альтернатива кофеину, Шаст! — Слушай! — он прижимает меня спиной к двери, прижимается ко мне сам и включает голосовое. «Мамуль, привет. Позвонить пока не могу, не вздохнуть между съёмками, но у меня есть важное, что тебе сказать. Я, честно, оч сильно ссу, может, ещё и поэтому выбрал рассказать именно так. В общем, заранее прости, если разочарую и не оправдаю надежд, но... Ирка тебе нравилась, я помню, вы нашли общий язык, но она не моя девушка. Я вообще не по девушкам, мам. У меня серьёзные отношения уже четвёртый год... С Арсом... — до этого бодрый голос Шастуна надламывается, повисает пауза, но сообщение ещё проигрывается. — Я понимаю, что ты не скачешь от восторга, но мне правда хорошо с ним, может, это тебя немного утешит. Он меня любит, он заботливый, я с ним ржу как припадочный постоянно, а мне же это важно, ты знаешь, мы настолько на одной волне, что я даже с Димкой и Илюхой такого... ну, единения не испытывал никогда... Надеюсь, ты меня не проклянёшь за это всё и надеюсь, я ещё твой сын. Поцелуй от меня ба. Ей, наверное, лучше не сообщать, если будет нужно, даже Ирку привезу на какое-то семейное торжество, ладно? Главное, чтоб она спокойна была. Ну, всё, мам, побежал на площадку, Пашка меня уже поджопниками гонит. Люблю вас» «Сын, привет. Чего ты за ерунду сказал про разочаровать и проклясть. Я удивлена, конечно, но с инфарктом не валяюсь. Бабушка, кстати, уже давно, смотря ваши выпуски, говорила, чегойто Антоша всегда играет девушку Арсения, не заигрались бы они, — Майя смеётся из голосовухи, я смеюсь Антону в шею здесь, в какой-то подсобке павильона. — Но ей, наверное, ты прав, лучше не говорить, давай её беречь, ладно? По сути что сказать могу... Если вы так долго рядом, значит действительно это твой человек, если легко с ним, надёжно и смешно. Да, знаю, что тебе важно, чтобы понимали твои шутейки и смешили тебя... Я, кстати, удивлена, казалось, что вы диаметрально разные, но хорошо, что ошибалась. И вкус у тебя хороший, мне Арсений тоже нравится, он не быдло, как некоторые из твоего окружения, начитанный, тактичный. В общем, Антош, набери вечером, не бойся, поболтаем. Можете даже вдвоём. Беги работать, целую крепко, сынок». — Ты счастлив? — я полностью утыкаюсь в его вырез футболки, носом в ключицы, поддеваю играючи. — Пиздец, очень. Не ожидал такого. Арс, спасибо, что поговорил тогда, я был реально на грани и ещё бы день — вообще закрылся бы так, что не вытащить бы было. — Мир не настолько враждебен. Хотя нет, мир враждебен, но твои близкие, скорее всего, тебя примут любым, на то они и близкие. Дай шанс и Макару, и Мягковой. — Нет, Ирка всё-таки представляет для меня опасность, я не люблю женскую ревность, — Шаст ржёт в моих объятиях, ловя губы. — Позвонишь со мной маме вечером? — С радостью!