Актёр? Дизайнер? Натурал?

Девятнадцатый год был для нас похож на медовый месяц. И это спустя более четырёх лет вместе. Я не знал, что умею так: влюбляться в человека с каждым месяцем сильнее, пропускать его себе под кожу, не боясь, взаимно открываясь, не переставая друг друга познавать и удивлять. Шастун, всегда будучи мастером удивлять в негативном контексте, взял и позвал на новый год с ними в Грузию, сам не захотел расставаться так надолго, хотел провести праздник не в навязанной компании, а со мной. Умолял лишь не попадать под камеры. Второго числа я всё равно улетел к Алёнке и дочке, но значение того, что под бой курантов я целовал парня, которого любил, переоценить было невозможно. Казалось, мы нашли идеальную схему: живём как хотим и как можем, просто не попадаемся и ничего не озвучиваем. Я шпарил в инстаграме практически в открытую хештэги вроде #умножаюшестьнатри, Шаст же избрал для признаний более дерзкий вариант — съёмки выпусков и концерты. В рамках сценок он признавался мне в любви десятки раз, что неизменно вызывало припадочный вопль в зале и мою тахикардию. Я. Тебя. Очень. Сильно. Люблю. Потому что мы с тобой любим друг друга и не помеха даже моя подруга. Можешь меня жечь, можешь меня бить, я всё равно тебя буду любить. Я просто боялся тебе признаться, что со второго года начал в тебя влюбляться. Ты понимаешь, что я тебя люблю. В апреле я явил миру футболку, посвящённую Антону, и мне казалось, что это прям каминг-аут. Громче заявить о своих чувствах было невозможно. На интервью я говорил прямо, что вдохновил меня на этот дизайн именно Шаст, какие людям ещё были нужны доказательства? Но бо́льшая часть по-прежнему считала нас натуралами, меня — женатым, Тоху — при Ирке. Я не мог понять, это классное прикрытие для нас в этой гомофобной стране или я всё-таки злюсь на узколобость соотечественников. Шастуну было поебать, что существуют даже те, кто до последней капли крови бьётся, защищая нашу традиционную ориентацию. А мои брови лишь неизменно ползли за пределы лба, когда я в очередной раз натыкался на подобное. Вот же народ отстаивает свою веру! Или что это, вообще? — Те, для кого вы натуралы, оставляют для себя призрачный шанс оказаться на ваших хуйках, — только Матвиенко был всегда хоть и груб, но чёток. После обдумывания и согласия с этим вариантом, ситуацию я отпустил. Прикрытие это было отличное, бесплатное и работало само по себе, подкрепляясь собственными влажными фантазиями некоторой части наших фанаток. Летом мы вдвоём, под присмотром Маришки, слетали в Барнаул отвести «Потепление». Поклонники строили теории по поводу общего номера, тихо, а некоторые и громко, радовались за нас, а я лишь хихикал. Да, на Алтае мы, скорее всего, занимались любовью в том пресловутом на двоих с Антохой номере, но мы занимались и до, и после, и вообще почти пять лет уже. Антон, напившись, нашёптывал что-то Марине, со стороны их можно было принять за неумелого пикапера и незаинтересованную в нём девушку. — Я рассказал Марине, ты же не против? — наконец, отлипнув от нашей коллеги, Антон прилип уже ко мне. — Что рассказал? — я чего-то сразу и не словился, мы давно не обсуждали выход из шкафа и ауты перед родными и друзьями, что я не держал это в голове. — Что люблю тебя, что ж ещё?! Не какого ж цвета на мне трусы сегодня, а? Или ты приревновал и именно про трусы и подумал? А? — Я? Приревновал? Шаст, я знаю, что тебе кроме меня никто не интересен. — Самонадеянный, — Антон тянет меня за ворот вдали от чужих глаз и целует. — Нет, просто доверяющий, — успеваю я шепнуть в ответ прямо ему в губы. Оттуда мы прилетели в столицу, и Шастун утащил меня в гости к Позовым, прямо с самолёта. Я не понимал, зачем. Но в процессе ужина понял: поскольку Антоха совершенно не смущался, жался ко мне, брал за руку, падал на грудь в приступе смеха, значит он открылся и перед Катей. Я уже сбивался со счёта, сколько людей в нашем и его окружении осведомлены, и гордился пацаном до чёртиков. Неизменно держа в голове, что надо позвонить или сгонять к родителям, я же обещал. — Димон, у меня будет просьба небольшая, можно? — когда моя любимая липучка ушла на балкон курить, а Катя убирала со стола, запретив ей помогать, я подсел к Позу. — Валяй. — Антону это всё сложно далось, он только-только начинает учиться себя принимать и показывать настоящего перед друзьями, окружением... Даже если ты и не в восторге, мог бы убрать стёб и какие-то жёсткие шутки про геев? Ему бы напротив сейчас показать, что отношение не изменилось, его принимают... — Слушай, Арс... — Димка тогда задумался, слова мои восприняв действительно серьёзно и ответственно. — Во-первых, я не в восторге, но я абсолютно норм к вам, вам хорошо — и будьте счастливы, я только за. А по поводу стёба... Ну, слушай, я как раз считал, что если избегать шуток про геев, то будет выглядеть так, будто я ограждаю себя от этой части жизни, не принимаю его. Типа, ну... Есть только гетеро, по поводу этого мы шутим, а геев не трогаем, будто их не существует. Ну, ты понял? Я плохо объяснил, наверное... — Я понял, Диман. Думаешь, Антоха понимает именно такой твой посыл? Если так, то хорошо, — я тоже задумался в ответ. — Да хз, но если лучше не затрагивать, то я не буду. Сделаю, как лучше, правда. — Я попробую сам понять и проанализировать и скажу тогда, хорошо? И спасибо! Какую благодарность я в тот вечер испытал и к Димке, и к Кате — не описать словами, у меня аж в районе средостения что-то трепыхалось.

* * *

— Арс, кем бы ты хотел стать в следующей жизни? Парни в разных городах, у Попова каскад выпускных, Шаст терпит в столице из последних сил, вот только вечера по фейстайм и есть. — Тобой. А чтобы ты — мной. Хотелось бы залезть к тебе в голову и сердце, ощутить, как ты чувствуешь... — Охуеть, не ожидал, — Антон открывает пиво, салютует бутылкой. — Но чтобы с багажом памяти из этой жизни. Я бы нашёл тебя как можно раньше, чтобы быть вместе дольше, — Арсений замолкает, видя, что собеседника эта информация ранила. — Эй, ну ты чего? Я не хотел тебя расстраивать. — Ты не расстроил... Скорее, растрогал... Шастуну точно ничего подобного никто не говорил за все тридцать один год жизни. — Я соскуууучился, Арс... — Любимый, потерпи, десять вечеров уже позади. — Из семнадцати, блять! Семнадцать, Карл! Ты хоть успеваешь срать и спать? — Антон немного расслабляется, тянется пальцами экран погладить, потом осознаёт, что в камеру это не видно всё равно, и немного смущается сам с себя. — Сплю мало, живу на кофеине, если честно. Что там с Ирой? — Да всё, скоро она ту квартиру покажет — и понесётся пизда по кочкам. На днях в Воронеж её закину, на дэрэ папы, у своих потусую в выхи и снова сюда, лежать. — Тюлень! Пузо не отрасти! — Арсений смеётся и тянет палец в камеру. Шаст славливается в секунду и тянет в ответ. И ему так хорошо-прехорошо, всё смущение, посетившее чуть ранее, рассеивается. Его любят так же бесстыдно нежно и откровенно сильно. — Осенью в туре скину, — смеётся, последние минуты любуясь своим мужчиной, понимая, что того рубит на ходу, надо сворачивать звонок, но это всегда так сложно.

* * *

Шастун доверял мне так, как я даже сам себе, нахрен, не доверял. Я впервые показывал на нём правила «Кукол» и почему он, чёрт возьми, насколько расслабился, отдавшись во власть моих рук, не контролируя падение сам, я объяснить не мог. Естественно, он знал, что я его безумно люблю и буду ловить, но тело же само решает, когда чует опасность. А его не почуяло, что и стало для меня загадкой. Весь оставшийся день я размышлял, доверяю ли ему в ответ так же. Но пришёл к выводу, что работать над этим ещё необходимо и немало. Как раз маячил очередной гетероотпуск. Но памятуя о том, что год назад Шаст обещал разыграть драму и всё закончить, я как-то сам, даже не уточняя этот момент, решил, будто по возвращении их «расставание» и случится. Как раз под осень, когда у нас съёмки и тур, чтобы мальчик не сильно загнался по поводу хуесосинга в сети. А что он будет, я ничуть не сомневался. Я учился быть спокойнее, принимать разлуки на неделю и даже на месяц, как неизбежную пока данность, учился доверять даже на расстоянии в тысячи километров. Шаст слал мне фотографии двух номеров, проводил рум-тур по своему, потягивая в кадре какой-то приторный красный коктейль с зонтиком, без конца писал, как тоскует, Ярка то и дело отнимала у меня телефон, чтобы передать привет «дяде Антоше», а тот лишь ухахатывался. Сибирь маячила в туре уже прям вот-вот, я психовал, разыгрывал в голове десятки сценариев: от такого, что моя мамулька при встрече обнимет Антона и назовёт вторым сыном до такого, что прямо на концерте мой отец поднимется с кресла и выкрикнет: «Смерть пидорасам!» Естественно, и тот, и тот были утрированы моими страхами. — Давай, всё хорошо будет, я с тобой, — ох, если б Шаст только знал, насколько вовремя и правильно сказал всё, когда я отправил сестре первое сообщение, чтобы прощупать почву. «Юлька, привет. Через месяц мы у вас в гостях. Есть вопрос крайне серьёзный» «Я помню. Папа и мы с Ульяной в первом ряду. Давай свой вопрос!» «Не буду юлить. Хотя мне пиздец как стрёмно. Короче, как ты считаешь, как отреагировали бы родители, если я был бы геем?» «Бы?» «Начнём с бы, Юль» «Отец, наверное, тяжело, мама поплачет, но примет, если ты счастлив. Ты же счастлив с ним?» «Очень» «Тогда советую пошептаться пока с мамой, не шокируй обоих разом. Она мягче и лояльнее. Может, сама позже к отцу подходы найдёт, слова нужные. Не кидайся на амбразуру так сразу, брат» «Спасибо, люблю тебя!» — А меня? — Антон тоже был рядом, ждал и читал каждое сообщение, а теперь прижался сзади, обнял за шею сгибом локтя, но мягенько, никогда не доминировал надо мной. — О-ху-и-тель-но! Мне стоило немалых усилий вывернуться, чтобы поймать его губы и поцеловать прямо в довольную улыбку. Насколько же он принял себя, нас, то, что взрослый мужичина может его до одури любить. Я нарадоваться не мог. Вдвоём мы просто обязаны справиться со всем. Тур был наполнен откровенными играми на сцене, сексом на белых отельных простынях, усталостью и диким недосыпом Шаста, который всё равно как ребёнок каждый вечер отказывался ложиться пораньше. Ему осеннее турне давалось всегда с трудом, светлело поздно, темнело рано, а моё солнце было сильно зависимо от светового дня. — Если б не ты, я бы нахуй послал это всё, — признался он в одном из автобусов, уже не помню, откуда и куда, плюхнувшись на сиденье за мной и уткнувшись лбом в мой затылок. — Сильно устал? Все уже кемарили, я мог без смущения гладить своего мальчика по волосам, шее, за ушами. — Угу... Продолжаааай, плиз! Я и продолжил. Перебирал его волосы, впервые представив, как это было бы, живи мы вместе. Я бы вечерами гладил его, умотавшегося на съёмках, вот так, лёжа в одной постели, пока он не засыпал. Но пока роль его соседки исполняла Ирина, хотя её «контракт» и близился к концу. Надо будет поговорить об этом, решил я, уже отрубаясь прямо на сиденье и с пальцами в волосах Шастуна. — Тох, как ты относишься к гейским разгонам, того же Поза, например? — спросил я после одного из концертов, где Димка был как раз-таки крайне осторожен, но от этого явно проседал в шутках. — Вообще норм. Нужно показывать, что это существует. Через шутки делать это — самый классный вариант, как мне кажется. — То есть тебя это не задевает? — я тогда поразился хладнокровности и мудрости, что ли, своего парня. Мне вот этого не доставало, я до сих пор принимал каждую такую шутку в штыки и в пыль стирал сжатые зубы. — Если это от Димы, Серёги или тебя, то нет. Если не с гомофобным посылом, короче. Я не стал вдаваться, каким образом он определяет посыл, но доверился. — Димон! — ловлю его на выходе из курилки. — Ты был прав, Антохе лучше с шутками, чем без. Так что... не гаси их. Это я облажался, извини за тот наезд. — Да без проблем. Ты так печёшься о нём. Он взрослый мужик, ты уверен, что это адекватная степень заботы, Арс? — Я его просто люблю, Дим... Я впервые произнёс это не себе и не адресату непосредственно, а стороннему человеку. И понял, что это какая-то новая ступень моей открытости и принятия. А через два дня нас ждал Омск. Серёга, Максим и Стас уехали в отель вечером, Оксанка, Поз и Антошка задержались почти до ночи. — Не хочу я ни в какой отель, — как обиженное дитё, Шаст дует губы, когда я практически вытолкал его из квартиры родителей. — Я твой парень и я должен быть рядом, когда ты признаёшься в подобном! — Я очень ценю, любимый... — я прижался к его лицу, нервно держа за шарф, испытывая в ту минуту неизмеримый поток благодарности. Он правда предлагал себя в качестве поддержки, он был готов, глядя в глаза моей маме, говорить о том, что у нас отношения, он, в конце концов, впервые произнёс вслух свой статус. — Но я сперва сам, ладно? Я не могу предположить реакцию, может, от меня откажутся и я приеду следом... — Нет, давай без этого, я готов поскучать до утра. — Ты спи, а не скучай. Я приеду рано и залезу к тебе под одеяло, ты дрыхнуть ещё будешь. Номер только напомни. — Двести седьмой. — Давай, ребята ждут. А меня мама. Люблю тебя, Тох. — И я тебя, Арс. Боже, как это было важно, нужно и вовремя. Если в первые годы я считал Антона холодной деревяшкой, то сейчас он стал эмпатичным до мурашек. — Что за секретность, сын? — мамулька, как я и просил, дождалась храпа папани и пришла ко мне, пьющему чай на полутёмной кухне. — Личный разговор, мам... — А отец не должен быть посвящён? Ну давай пошушукаемся, как тридцать лет назад, я только за, — она села напротив, протянула руки через весь стол и взяла мои. Казалось, я сейчас разревусь от нежности к ней, от того, как скучаю в двух с половиной тысячах километров, от резко накрывших меня детских воспоминаний, как именно мама помогала мне затирать в старших классах тройки, чтобы не вызвать гнев папы. — Арсений, что бы ни было, говори! Мне кажется, я тебя никогда не подводила, всегда старалась делать так, чтобы ты доверял, шёл не куда-то там, а ко мне. Возможно, получалось коряво и не всегда хорошо, но в то время не было принято становиться друзьями со своими детьми, это же сейчас так... Юлька с девочками о чём только ни болтает, и они с ней секретами делятся... Я жалею, что с вами мы не переходили эту дурацкую грань родители-дети, но сейчас давай это сделаем? — Давай, мам, — помню, я сглотнул тогда так, что аж слышно было в Новосибирске, как мне показалось. — У нас с Антоном отношения уже почти пять лет... Я замолчал, будто ожидая удара или криков, или выплеснутого в лицо горячего чая. Но не того, что мама сожмёт мои руки и только переспросит: — А с Алёнкой ты развёлся два года назад? — Так бывает, мам, я не горжусь этим, но так вышло... — Это было не обвинение, сын, просто уточнение. Для моего понимания... Пять лет — это много. — Если человек твой, то они пролетают очень быстро... — И времени с ним всегда не хватает, да? — Именно, — я, наконец, расслабляюсь. Мама сравнивает нас с Шастом с ней и отцом, а это хороший знак. — С Серёжей у меня так же было всю жизнь, хоть он и сложный человек, порой даже жёсткий, но мой. Так что я тебя понимаю. Больше всего я боялась, что ты после развода начнёшь скакать от женщины к женщине, мне бы это точно не пришлось по душе, я такое не поощряю... — Я тоже, мам, думаю, что однолюб. — Это ж надо, пять лет... Как я не замечала-то? Кстати, шутку хочешь? — Сейчас самое время, — я улыбался маме, она мне. — Отец как-то недавно засадил меня смотреть ваше шоу, вот что-то из последнего, ты там красавчик такой, в белой рубашке, а Антон в красных штанах. И говорит мне: «Посмотри, ничего не замечаешь?» Я посмотрела, сказала, что нет, и он успокоился. Но я думаю, что он заподозрил что-то. — Тоха любит слишком громко, я понимаю, — у меня не вышло сдержать улыбку при упоминании любимого мальчика. Мама следила и считывала. — Главное, что любит. Ты хочешь отцу сам рассказать? Чтобы я? Или лучше не говорить? — Мамуль, давай на твоё усмотрение, но я обычно за правду. — Я поняла тебя. Спасибо, что рассказал, сын. В шесть утра я уже скидывал одежду прямо на гостиничные стулья, забыв о своей педантичности, чтобы скорее нырнуть под одеяло к спящему Шастуну, как и обещал. Чтобы прижаться к нему сзади, сделав «стульчик», пропихнуть колено между его ног, чтобы согреться после минус двадцати шести за бортом, вдохнуть и поцеловать загривок, а спустя четыре часа проснуться уже на самолёт от его возни и удивлённого: «Когда ты вернулся? Я даже не слышал. Но так заебись просыпаться в объятиях, никогда б не подумал»

* * *

— Антош, полетим вдвоём в Испанию? Кьяра очень ждёт вашей встречи офлайн, — я копался по сайтам в поисках билетов подешевле, но за неделю до нового года это было из области фантастики. Шастун валялся, перекинув через меня все свои бесконечности и рубясь в какую-то стрелялку на телефоне. — Я с радостью, только давай в другое время может, урвём недельку между съёмками весной? Она мне так понравилась, очень хочу познакомиться, — Антон улыбается, а мне тепло от того, что он изменился и ревность трансформировал в интерес и дружелюбие. День, когда мои самые родные люди, Шаст, Ярка и родители, подружатся между собой, станет самым невероятным днём в моей жизни. Тогда можно будет и помирать со спокойной душой. Шучу, так как это произойдёт довольно скоро, я верил. — Алёне спасибо, что не препятствует, что готова принять и меня... — Она ж теперь европейка, толерантность, все дела, — я смеюсь, запуская руку в волосы парня, обожал их. — А в новый год ты чего, к маме? — Нет, Стас снова купил четыре билета куда-то, кажется, даже туда же, никакой фантазии. А мне бы просто поваляться. С тобой, с плойкой, в Воронеж сгонять. — Четыре — это с Ириной? То есть вы пока вместе? — «Вместе», — Шаст и сам куксится, показывая пальцами кривенькие кавычки. — Но Стас просил не рубить с плеча, его кошмарит от мысли, что может быть после. Ну, типа, ты знаешь, что у нас ничего нет, что она прикрывает сразу обе наши задницы, мне особо не мешает, так что... Стас, Стас, Стас... Меня это начинало подбешивать, хотя пока и не сильно. Но лучше бы Шаст выбрал себе кого-то другого для авторитетного мнения, особенно касающегося его жизни. — Но эта игра помешает нам провести вместе новый год, снова... — Слетаем весной, клянусь. Если не дадут официального отпуска, я устрою его себе сам, — Антон сохраняет прогресс, откидывает телефон и седлает мои ноги. Знает, зараза, что всегда может отвлечь меня своими губами, руками, телом. — Ладно, я сообщу Кьяре об этом, поэтому если обманешь, то отвечать будешь не передо мной, я слишком слаб, видишь, а перед пятилетним ребёнком, — я говорю строго, вижу как тот расплывается в улыбке и отрицательно мотает башкой, поэтому сразу же благодарно целую. Я хочу верить этому парню. Я верю ему.