Актёр? Дизайнер? Натурал?

К двадцать первому году в моей голове и в моём сердце мы с Антохой были настолько стабильной и незыблемой парой, что, казалось, нас ничто не способно даже разругать больше. Но жизнь, как всегда, вносила свои несогласованные коррективы. Что тридцатилетие Шаст обязан был встретить в кругу воронежцев, светить счастливым ебалом в каждой сториз и плясать с Иркой, новостью для меня не было. Я поздравил своего совсем взрослого мальчика накануне, настолько от души, что его задница чуть не запросила пощады. Двадцатого я давал ему на отлежаться и вывести токсины, а на следующий день снова ждал у себя, уже с подарком. Но девятнадцатого всё равно нервничал, я всегда нервничал, когда он пил или был с ней, а уж когда пил с ней, то вообще собиралось нервирующее комбо. — Его я люблю больше всех на свете, — признаётся Ира в чьей-то сториз, не буду врать, что нечаянно пропавшейся мне на глаза. Нет, я искал. — Так люблю, у меня просто нет слов. Меня трясёт до сих пор... Я смотрю и вижу: она не врёт. Шаст стоит истуканом и только и может, что лыбиться как дурачок в ответ. А что он ещё может ответить, если почти такие же слова, один в один, шептал мне вчера в ухо, когда я втрахивал его в гостиничный диван, на котором сейчас лежал один. Мне даже смотреть на это было неудобно. Я ничего не понимал: кто кого наёбывает? За ответами и взглядами со стороны я пошёл во все соцсети. Разом. На меня вылилась лавина контента под кодовым названием «Ирон», я не предполагал, что такое существует, что у пары, которая друг от друга ходит за метр, где парень шарахается от девушки и не смотрит на неё даже ради приличия или для общего фото, есть поклонники. «Вы ненавидите Иру, потому что считаете, что она мешает вашим выдуманным Артонам» — читал я и не знал, как реагировать. К двум часам ночи, когда Антон прислал сообщение: «Любимый, везут домой. Немного в говно, до дивана и спать на сутки», я перебрав все площадки, наконец, с ноги влетел в твиттер. Создал аккаунт, влепив на аву фотографию самого себя, быстро создал ленту из нескольких человечиков и начал изучать. Лазал по ключевым словам, тредам и реплаям. К четырём утра, когда глаза были уже бордовые и почти выпадали, я с трудом отключился. В голове было одно: мои ж вы куколки! О нас знали, нас любили, нами восхищались, нас поддерживали. Мне вдруг стало очень горько... Эти люди, кто сейчас за нас горой, не имея никаких бонусов и даже подтверждений, просто идут в бой за нас, как за идею. Терпят оскорбления, ругаются в комментариях ради чужих людей, нас. Я же всего лет пять назад оскорблял их, меня рвало от злости и непонимания их мотивации. А сейчас, читая всё написанное этими девчонками, что верили и верят в нас, у меня было ощущение, что меня одновременно обнимают сотни людей, которым я по-настоящему небезразличен. Я, мой мужчина и наши чувства. С того дня я твёрдо решил кардинально пересмотреть отношение к поклонникам и непременно показывать им это при любой возможности. — Шаст, она любит тебя. Блять, как ты этого не понимаешь, не видишь? — именинник продрал похмельные глаза только к трём часам дня и сразу же получил в лицо этим. — Нет, это невозможно, Арс, — Антон на экране лохматый, помятый и опухший, кидает в стакан шипучую таблетку и держится за голову. — За что? За что любить человека, который не может запомнить ни твой рост, ни цвет глаз, ни когда у тебя дэрэ? Она же не мазохист. — Ну не знаю... Я тоже не мог уложить это в голове, ведь вряд ли мой парень третий год врёт мне, потрахивая за моей спиной девушку. Я враньё чую за версту. Её запах на его коже не проскользнул бы мимо моего обоняния. Её любовь к деньгам и всяческим плюшкам, которые, как я знал, оплачивали Антон и Стас, заставляли так хорошо играть? Или азарт посоревноваться со мной в борьбе за лакомый кусочек? Всё это было мне пока неясно, но очень подогревало интерес.

* * *

— Арс, у меня серьёзный разговор к тебе. Было начало лета, Шастун примотал ко мне в Питер на два дня и решил начать с шока прям в первый из них. Обычно такими подкатами славился именно я. Ну что ж, мальчик повзрослел, стоит уже это признать. — Валяй. Я перемещался по квартире голый. Во-первых, жарко, во-вторых, стоит ли при наличии Шаста в доступности надевать хотя бы трусы? Вот и я выбрал вариант «не стоит». — Если я в этом году «расстанусь» с Ирой, ты переедешь ко мне? — Ты дурак, что ли? — да, я НАСТОЛЬКО не ожидал. — Почему? — Шаст напрягся и насупился. Да, я не смог, впервые не смог обрадовать своего мальчика восторженным согласием. Меня захлестнула небольшая паника. После Алёны я ни с кем не жил и не мог ответить на вопрос, хотел бы повторить сей опыт. Сова и жаворонок на одной территории? Я знал, что Антон ложится порой тогда, когда я уже поднимаюсь на пробежку, после которой включаю шумный душ и ещё более шумную кофемашину. То есть я бы мешал ему спать утром, а он мне засыпать вечером своей вознёй с плойкой. Также я знал, что со временем начну жертвовать тем, к чему привык, дабы чуть выровнять наши графики: забивать на бег, ложиться под утро. А это всё привело бы к возвращению мигреней, это был мой бич, который я держал под контролем лишь чётким режимом. Как ни странно, я опасался и бытовухи, хотя вот прям в ту секунду на моём ламинате валялись носки Шаста с надписью «fuck off», и надо признать, что это создавало уют, а не бесило. Но как я буду реагировать на постоянный бардак, а он точно будет, ну не бывает у двух мужиков порядка, даже у такого чистоплюя, как я. Да, нынешний ассортимент сервисов мог здорово упростить нам жизнь. Еда из доставки, клининг раз в неделю и прачечная — и вуаля, дома можно будет только трахаться, смотреть телик и спать. Но я так испугался в тот момент, что даже обсудить и проговорить вопросы, которые точно были бы не у одного меня, не смог. Мне было стыдно, но ещё больше — боязно. — Ну ведь если никуда не двигаться, то ни к чему хорошему это не приведёт... — Антон понял, что серьёзной беседы на эту тему в тот день можно было не ждать, поэтому пробурчал это неразборчиво и обиженно, комкая одеяло. Оставшиеся полтора дня вместе Шаст усердно делал вид, что не расстроился, а я — что не загрузился. У обоих получалось из рук вон плохо.

* * *

Ок, гугл, как скрыть боль? Я аж припарковался на аварийке, когда Матвиенко скинул мне фотки с премии «Гламур», чтобы рассмотреть всё и добить себя. Нет, я не завидовал, как приписали мне многие, Антоха объективно выстрелил дальше всех из нашего квартета, я до сраки гордился им. Но его присутствие там с Ириной, их объятия, его улыбка до ушей, в сопли угашенное интервью Чуме Вечеринке. Мне будто наживую засунули палец в грудину и ковыряли сердце. Да, вот такие тупые ассоциации. — Я сделал тебе тогда больно? — хотелось сказать что-то грубое и едкое, но я сглотнул первую реакцию, немного отдышался и решился-таки на разговор. — Ты про отказ жить вместе? — Да. — Сделал. Я... очень расстроился, удивился и даже не знал, как дальше себя с тобой вести... — Антон говорит, открывается, а это само по себе уже чудо, поэтому я молчу и внемлю. — По-прежнему или начать задумываться о том, что ты всерьёз меня не воспринимаешь и тебе достаточно секса в турах и поездок Питер-Москва... — Антош... — пятиться было уже некуда, я его обидел и заставил сомневаться в том, что он любим. Необходимо было и мне проговорить свои страхи, открыто. — Ты застал меня врасплох, ладно? Мы сильно не совпадаем режимами, я не знаю, как это может всё быть. Плюс не сожрём ли мы друг друга претензиями в быту, мы два взрослых мужика со своими устоявшимися привычками, от которых другой может быть не в восторге... Можешь дать мне время? Я обещаю подумать... — Мы седьмой год живём редкими встречами, конечно, я дам время, жопа пока не подгорает, — Шастун благодарно улыбнулся и уткнулся в меня носом, отчего мне стало ещё неприятнее от самого себя. — Я тебя очень люблю, Антох... Если ты там чего напридумывал себе, это не так! — у него восхитительно отросли волосы, и я не мог себе отказать закопаться в них. Никогда не питал слабость к парням с хаером, но Шаст был чудесен с этой чёлкой, как у пони. — Напридумывал... — он даже не скрывал. — А ты прости за этот перфоманс на премии. Это было говно... — Я понял, зачем. Умеешь сделать больно, когда хочешь. Мир? — тыкаюсь носом в его, он фырчит, морщится, льнёт ближе, уже сгребая в охапку мой свитер и прижимаясь всем собой. — Конечно, мир... А Ирина, как я чувствовал жопой, объявила мне войну. Ей почему-то казалось, что каждый раз, когда я ошибусь, Антон будет прибегать за помощью к ней. Но во-первых, ошибаться впредь я был не намерен, а во-вторых, её роль во всём этом, даже на треклятом «Гламуре», была незавидной: инструмент, с помощью которого меня хотели заставить ревновать, причинить боль, вывести на эмоции. О ней думалось в последнюю очередь. Но она внезапно решила в каждом своём вздохе демонстрировать, что живёт с Шастуном, с моим Шастуном, хотя вторая квартира у неё уже была, причём давно, но она крайне любила тусить у Антона. Снимая сториз, обязательно вешала на фоне его чёрно-красный халат, хотя хозяин его в тот момент лежал в моих объятиях. За завтраком непременно фотографировала «семейный» набор тарелок: свою, Тохину и миску кота, хотя Тоха в ту секунду отдавался мне, забывая своё имя, но не забывая выстанывать моё. В общем, это был такой фарс, что порой мне хотелось разъебать это всё одним своим комментарием под очередным фейковым постом, слепленным из говна и палок. Но последствия для моего пацана да и шоу в целом могли быть плачевными и восстановлению не подлежать, только это и тормозило от импульсивных поступков. Но упомянуть к месту и не к месту рыбу, сфоткаться на фоне уродливого граффити лупоглазой селёдки — это я мог. Или вот когда ко мне прямо в разгар гастролей подошёл смущённый и кающийся Шаст и повинно рассказал, что завтра выйдет некое шоу с Ляйсан, где он наплёл какой-то поеботы про Иру, «нуууу, что первое в башку пришло», я заранее лупанул хештэг #лезунарожонкакойвэтомрезон. И с удовлетворением наблюдал, как мои умницы продолжили песню и поняли посыл: девочка, не трожь, он — мой. Надо отдать должное Шастуну, он — в том, что мой — сомневаться больше не позволял. — Ты это... Имей завтра в виду, если решишь посмотреть или попадётся... Я подменил в голове людей, отвечая на вопросы Ляйсан. И что я однолюб, и что ты самый красивый... Даже в таких мелочах, которые могли бы меня задеть, он стал предусмотрительным и чутким. Меня аж повело от счастья, каким он стал из того неотёсанного воронежского поцика. — Смотреть я не буду, но попасться может. Или Серёга из вредности кинет. Спасибо, что предупредил. Но ты бы Лясе-то признался, а? И до интервью очертил границы дозволенного, Шаст. — Я чёт ссу её и Воли, правда... — Тоха тогда так мило смутился, что я даже бурчать расхотел, лишь притянул его к себе, запустил тёплые ладони на его прохладный живот и уткнулся между лопаток, втягивая родной запах. — На мой взгляд, Пашка — самый адекватный чувак из всех, кого я знаю. Чего это ты? — Вот сам ему и скажи. Чего всё я-то? Мы вроде как двое замешаны. — Скажу, — я соглашаюсь, улыбаюсь и целую его в шею, которую только способен оголить и поймать губами. — Люблю тебя. Сильно. — И я... Осень была насыщенная, помимо тура, мы сходили в гости к «Кликклаку», начали сотрудничать с «ВинВин», снялись в их картинге, нам с Позом они предложили контракты на собственные шоу. Мероприятие в Барвихе было хоть и обязаловкой канала, но для нас — отдыхом и возможностью развеяться. Шаст там прилип ко мне сильнее, чем жёны некоторых ТНТ-шных шишек к этим, собственно, шишкам. Мы выглядели как пара, мы вели себя как пара, мы были парой. Я ловил на себе одобрительные улыбки тех, кто, как я знал, был в курсе, и отвечал тем же. Антоха выглядел расслабленным и счастливым, посасывал шампанское, которое тут предлагали в достатке, но не глушил, чтобы забыться и сбежать, а прям кайфовал. Это был новый уровень для нас. Причём, во всём. — Голова не заболит? — я перехватил его бокал, соприкасаясь пальцами на ножке, наклонил на себя и отпил. — Может быть, но тут пива не подают, — он смотрел на меня, как приворожённый. — Ты красивый, пиздец! Я аж смутился. Когда ты стал таким открытым, Шастун? — А знаешь, что ещё красивее? — М? — То, каким ты стал. Принявшим себя, меня, мои чувства к тебе, свои ко мне... — Да, я такой, — но сам же и посыпался, он никогда не был хвастуном, скорее, даже необоснованно скромным. — Обожаю тебя, — я произнёс это впервые, почти на ухо своему любимому, и был готов поспорить, что увидел, как у него по шее пронеслась волна мурашек.

* * *

— Арс, у нас же бронь на четверых, я могу Тоню пригласить? — мне позвонил Серёга прямо во время мизерного перерыва в моторе «Спортивного инстинкта». Мы не смогли закончить вовремя, пара спортсменов задержались, один из раундов переснимали трижды. — Да конечно, Катя с детьми, не сорвётся, Кузнецовой там делать нечего, а ты выведи уже любимую в свет. — Ну ты загнул про любимую, рано ещё, — Серёжка только внешне был грубым сексистом, на деле вон даже боялся сглазить раньше времени, потому что девушка ему и правда нравилась. — В любом случае, пусть мчит к тебе. Хорошо проведите время. Чего там Антоха, дуется? — Ещё как, рядом вот стоит и дуется. — Дай его, пожалуйста. — Чего тебе, предатель? — вот как он так умел, чтоб даже голос был насупленный. — Родной, ну я не нарочно, я до последнего гнал, чтоб успеть, но вот так вышло... У тебя же тоже было тысячу раз, что не укладывался в сроки, летел отдельно от нас, ну ты чего? — я сделал знак съёмочной бригаде, что пока не готов продолжать, вышел из павильона поговорить. — Да понимаю всё, но это же новогодний выпуск, а мы не целиком. Это непривычно и неправильно. И мне грустно. — Просто сделай, что должен, и езжай домой отдыхать, мой хороший. — Домой? — переспросил сухо, а я расплылся в улыбке. Да какой же ты читаемый! — Ко мне хочешь? Но я поздно буду. — Я тоже. Гони адрес! — Пришлю-пришлю, любимый! Побежал назад, у нас спортсмены некоторые опаздывают уже жёстко, не смею их задерживать. — Давай. Но помни, что я зол! — хотя говорил совершенно не зло, больше грустно и заёбанно, осень и правда какая-то безумная вышла. Но я был рад, что заснём мы сегодня бок о бок, хотя на секс точно не будет никаких сил. Но это и переставало быть в основе нашей пирамиды потребностей.

* * *

— Антош... Мы закрыли год концертами в Санкт-Петербурге, у меня начинались корпораты, у Шастуна — обязательства быть там, где он быть не хочет, и строить из себя того, кем давно не является. Мы разлучались почти на месяц и даже радость от скорой встречи с дочкой не перекрывала то, что я уже тосковал по своему мальчику. Стоял, не заходя в гримёрку и не отпуская туда его, обнимал, дышал им, нюхал, скользил губами по влажным ключицам, ласкал задницу через брюки, бочка, пробираясь под футболку. — Ну я потный, Арс... — Ты прекрасный. — Воняю козлом, наверное... — Нет, вообще нет, расслабься. — Если я расслаблюсь, я тебе дам прям здесь... — перехватил инициативу, тоже начал целовать меня в колючий подбородок, скулы, в уголок губ, дразня. Он всегда так делал, когда у него вставал, чтобы раззадорить меня и заставить мучиться тоже. — Возбудился, я так и понял, — положил руку ему на ширинку и сжал, рык вырвался непроизвольно. Но пока нас не увело не в ту степь, я хотел всё же сказать. — Антош... Я подумал, что мы сможем найти выход из той ситуации, что ты лютая сова, а я ёбнутый жаворонок... И давай в следующем году попробуем. Думаю, уже пора. Но это не значит, что мне не страшно... — Мне тоже ссыкливо, пиздец! Но всё должно получиться, — его уверенность и улыбка заряжают меня оптимизмом. Но ни я, ни он тогда не подумали, что Стасу и Ирине это наше решение может прийтись не по вкусу.

* * *

— Ты побрил ноги? — Арсений заскакивает поверх Шастуна, который в одних трусах призывно раскинулся на диване в позе морской звезды, закидывает себе на плечо его ногу, целует щиколотку, гладит по икре. — Не только ноги, — тот давно просёк свои сильные стороны, смотрит, прищурившись, медленно проводит кончиком языка по окантовке губ. — Показывай! — Арс продвигается выше, разводит длинные стройные и идеально гладкие ноги, умещается между ними и припадает к члену, пока ещё не вставшему, сквозь ткань. — Я соскучился до пизды. Не врёт, хотя не виделись они всего пять дней из-за съёмок Попова в Питере. — Смотри сам. И вообще, делай, что захочешь, сегодня я подчиняюсь... — Антон обнимает ногами, сводя их на пояснице своего мужчины, пока тот медленно мучает его член через трусы, выцеловывая уже появляющуюся головку. — Ты всегда подчиняешься. — Ага, да конечно... — Всё, тссс, я тебя услышал! Арс вбуравливается в пупок, вызывая сдавленный смешок, покрывает поцелуями живот, рёбра, жёстко прикусывает соски, действительно, не встречая по пути ни одного волоска. Мммм, он так любит. Он полюбил парня, который по своей природе был маловолосат, а уж когда узнал, что тому не зашкварно под шорты побрить ноги, вообще был в восторге. — Такой гладенький, охуееееенно... — мужчина скользит языком по всей ноге, потом по второй, поднимается к губам, целует жадно, жарко, покусывая и всасывая. В данный момент ему охота Шастуна сожрать, такой он привлекательный. Резко бросает губы, которые уже припухшие и мокрые, съезжает по телу вниз, прихватив по пути трусы, швыряет за спину и принимается лизать уже поднявшийся ствол от основания к головке. — Ты одет... — доносится сверху немного недовольно. — Понял, — тот отрывается, хоть и с неохотой, быстро скидывает футболку, чуть дольше высвобождается из чрезмерно обтягивающих штанов, не забыв вынуть оттуда тюбик, последний штрих — трусы, и он снова сверху. Член ждал только его, подрагивая на животе. Арсений как всегда нежен и властен, уделяет внимание и мошонке, и каждой венке в сплетении, и уздечке. Перед тем, как заглотить, выдавливает на пальцы лубрикант. Слыша характерный пррр, Шастун аж задницу от нетерпения приподнимает, елозит на простыне, пальцами скребёт. Арс насаживает сразу на два, одновременно захватывая головку горячим ртом. Антон не знает, на что из этого реагировать, поэтому просто отдаётся во власть своего мужчины. А тому кажется, что этот парень просто нереальный, квинтэссенция покорности и открытости, он так долго шёл к тому, чтобы не стесняться стонать в голос, выгибаться навстречу ласкам, демонстрировать всем собой, насколько ему нравится принадлежать своему мужчине. — Арс, кончу ща... Давай не в тебя... — Шастун пытается оттянуть за чёлку, в которую до этого зарывался пальцами, но Арсений противится, лишь сжимая его бедро до побелевшей кожи. — Ты чего это придумал, не в меня? — снимаясь со ствола, ещё и облизывается, как сытый кот, только сметану всю сглотнул, по усам ничего не утекло. — Да я просто... — парень начинает было, пытаясь отдышаться, яйца ещё пульсируют, мышцы ватные. Но Попов с хлюпом вытаскивает из него пальцы, и вот уже стоит возле кровати, протягивая руку. Никаких «чего?», «куда?» или «отвали», он же сам обещал быть послушным. Арсений уводит к широкому подоконнику, кидает туда маленькую подушечку: заботливый, знает, что Шаст запищит уже через пять минут, что копчик отваливается. — Пока нет, — останавливает Антона за талию, тянет на себя, целует и давит на плечи, усаживая на колени перед собой. Тот действительно безропотный, что распаляет обоих, руки сложил на бёдра, как кающаяся послушница и ждёт, глядя снизу наверх бешеными глазами. Арсений обводит собственным членом его губы по контуру, Антон приоткрывает их навстречу, вываливает язык, куда сразу же ложится налитая и сочащаяся уже головка. Попов явно не рассчитал свою выносливость и вот-вот кончит. Шаст знает это по запаху, по вкусу, по поджимающимся яйцам, он знает этого человека досконально, но не перестаёт хотеть ни на йоту. — Без рук. Я сам, — Арсений останавливает, когда парень хочет было взять глубже и кладёт ладони на задницу. Тот беспрекословно убирает. Ему на голову ложатся руки любимого мужчины, пробираются вглубь волос, которые он только-только обрезал, теперь не так удобно, как было с кудрями. Но всё же держат крепко, властно, начиная толкаться за щёку. Арс всегда щадит: не трахает в горло, когда ведёт, очень деликатен, боится навредить. Хотя Шастуну не привыкать ходить с разбитым губами, слишком они у него нежные, лопаются даже от долгих поцелуев. Пара минут, Арсений вынимает уже кончающий член, не давая глотать, орошает рот, язык, губы. Шаст смотрит через пелену какого-то безумия, которое всегда сопутствует их сексу, принимает всё до капли. Что-то стекает по подбородку вместе с его слюной, что-то непроизвольно сглатывается, остальное Попов лениво размазывает по его губам, сцеловывает и снова размазывает. Смотрит вниз как примагниченный, ласкает взглядом взъерошенные им же самим волосы, малиновые щёки, зелёные глаза с бесятами вместо расширенных зрачков, острый нос, губы, перемазанные собственной спермой... — Красиво... — резюмирует он. Не давая Антону ни передохнуть, ни умыться, ни осознать, что у него снова стоит, Арсений усаживает его, наконец, на подоконник, подсовывая подушку. Растяжка продолжается, Шаст обвивает ногами любимого за бёдра, тот одной рукой внутри, другой ласкает яйца, в мышцах тотальное расслабление, Арса еле держат ноги, Антону кажется, что в него сейчас поместятся хоть три хуя. — Вижу, любимый, но дай мне пять минут восстановиться, — Попов прихватывает за шею, скользит по груди, по животу, член намеренно избегает пока. — Пососать? Я не могу уже, бля, правда, хочу, чтоб вставил... — это снова какой-то высший уровень доверия и откровенности. Арсения снова ведёт. — Шастун, имей уважение к старшим, дай ты мне дух перевести, — отшучивается. Именно потому, что эмоции переполняют. — Не жди до конца, я люблю, когда твердеет уже во мне... — Козёл ты, что творишь со мной?!... — Арс облизывает и закусывает губы, они со вкусом спермы обоих, надрачивает себе до полуготовности и входит, наконец. Туго. Тесно. Кайфово. Радужка Шаста пропадает из поля зрения, чернота зрачка захватывает зелень, он тянет любимого корпусом на себя и умоляет прямо в губы: — Трахай! Рядом на подоконнике лежат оба телефона вниз экранами, с сообщениями от Кати Позовой, которые они найдут чуть позже, уже почти ночью. «Ребят, если кто-то из вас в городе, поехали завтра на пикник. Савина очень просит, но почти все в отъезде. Надеюсь, вы оба сможете. Завтра в 5 у нас с Димкой, мы отвезём» — У нас же нет планов на завтра? — уточняет Антон. Попов его, голого, завернул в лёгкий плед, они стоят на балконе, Шастун курит, Арс обнимает его сзади и отпивает один на двоих «Миллер», передавая ему. — Видимо, наш план на завтра — пикник. Ничего не имею против.