Вернуться к точке невозврата

Семья Наберрие немедленно вызывает лучшего доктора, которого может позволить себе их значительное состояние, в свое обширное поместье в Озерной Крае, но после приема обезболивающих и быстрых родов двух здоровых младенцев им ничего не остается, кроме как плакать и мучится из-за волнения . Падме Наберрие, благородная и прекрасная, выдающаяся в словах и доблестными поступками, быстро умирает, и никто не может сказать почему. Самые последние модели медицинских дроидов не могут определить причину ослабления ее пульса и урежения дыхания. Опытный хирург-акушер, человеческая женщина с короткими седеющими волосами и резкими хищными глазами, ведет сэра Руви и леди Джобал в соседнюю комнату, чтобы обсудить ухудшающееся состояние их дочери. Она рассматривает рискованные методы лечения, насильственные методы вмешательства, для которых ей потребуется их согласие. Бесполезно, думает Вейдер. К тому времени, как они примут решение, пациент уже будет мертв. Она лежит в своей девичьей постели на роскошном желто-золотом парчовом белье, а он стоит на коленях рядом с ней, сжимая ее крошечную безупречную руку в своей, грубой и совершенно несочетаемой с ее. Он знает, что ее родители содержат эти роскошные покои только для того, чтобы она могла отдохнуть здесь во время ее нечастых визитов, что, по его мнению, является бессмысленной тратой такого большого пространства. Он не в первый раз задумывается над тем, насколько сильно, должно быть, отличалось воспитание его жены от его собственного, и с болью задается вопросом, на кого больше походила жизнь их детей, спрятанных от него в течение девятнадцати лет. «Позаботься о них, когда меня не станет,» бормочет она, словно прочитав его мысли. «Если ты этого не сделаешь, я узнаю об этом и отомщу.» Ее глаза закрыты, на ее лице появляется безмятежная улыбка и капельки пота, словно бусинки росы на бледном цветке. «Мне так жаль… я не хотел…» он вздрагивает и резко поднимается. «Останься со мной…» он отчаянно пытается проникнуть внутрь нее и починить то, что сломал, но тонкие жемчужные потоки ее жизни ускользают, рассыпаясь, как мягкие, пушистые зерна пыльцы по черной, плодородной земле вселенной . Его сила сотрясает окна и стены, но это бесполезно. Он не может удержать ее жизнь, спасая от забвения, он никчемен и бесполезен. Снова. «Пора» просто говорит она. Богатая желтая ткань под ней пачкается, между ее бедер начинает скапливаться липкая кровь. «Не оставляй меня снова,» всхлипывает он. Но его мольба игнорируются. Теперь она вне этого жестокого мира, в месте без боли и страха. «Все, кого я люблю находятся в этом доме,» напевает она, замирая. «Я спокойна». И через мгновение ее глаза распахиваются, как будто вдруг вспомнила что-то очень важное. «Энакин…» хрипит она, и ее голос начинает стихать. Он склоняет шею, позволяя ей погладить его красное, заплаканное лицо: «Есть… еще хорошее… в тебе…»

***

Все происходит быстро. Оби-Ван стоит у постели Падме, а женщина, которую он никогда не видел (как ему сообщили, это сестра Падме Сола), громко плачет ему в плечо. Его брови печально хмурятся, когда он созерцает аптечку хирурга-акушерки, оставленную открытой на столике. В нем полно стеклянных капсул с зеленой и бирюзовой жидкостью, кровоостанавливающими средствами, одноразовыми инъекционными устройствами, километрами марли, обработанной бактой, но все самые безупречные современные инструменты целителя бесполезны против тонкого яда, именуемым Темной Стороной Силы. Энакин Скайуокер (или тот, кто в настоящее время занимает его тело) стоит на коленях на полу перед Падме, благоговейно кладет голову на ее неподвижную грудь и издает тихие сдавленные звуки. Затем, как бы придя в себя, он встает и поворачивается, открывая обзор на тело умершей девушки. Со струйкой крови из носа и улыбкой на губах она мертва. Сола кричит. Тут же в комнату врывается дюжина человек, еще больше членов Дома Наберрие, которых Оби-Ван никогда не встречал. Крики и толчки, стол неосторожно валят, и стеклянные капсулы с яркими лекарствами летят на пол, громко разбиваясь. А затем сцена горя и скорби резко удаляется, и мастера-джедая тащат за запястье через ряд комнат, а потом темную, усаженную деревьями террасе, в великолепный сад, наполненный стрекотом насекомых и мягким ночным воздухом. И прежде чем он успевает спросить, что происходит, его губы накрывают чужие, а руки жадно обвивает его шею. «Утешь меня», резко требует Вейдер, наконец отрываясь. чтобы отдышаться. "Что-?" Оби-Ван задыхается, не сразу соображая что ему сказали, как только его рот освобождается. «Моя жена только что умерла… снова. Я полагаю в таких ситуациях принято предлагать утешение». «Я не… что?» «О, Падме…» — вздыхает ситх, устремляя свой взор вниз. «Такой прекрасный, хрупкий цветок. Как же я ее поломал. Это даже забавно,» размышляет он. «Я помню, какой она была, такой земной, такой обаятельной. Но я был молод, когда был с ней, и легко впадал в благоговение. Теперь она кажется мне девочкой.» — Конечно, — закатывает глаза Оби Ван. — Потому что ты повзрослел. Я полагаю, это объясняет вашу шокирующую беспечность тогда. Это то, что ты считаешь мудростью? Ради звезд, ты только что видел, как она умирает. Ты не огорчен?» «Я горевал годами,» выплевывает Вейдер. «Она была почти мертва с того момента, как мы прибыли сюда! Что ты хочешь от меня…» слезы текут по его лицу. « Я…» Оби-Ван запинается. "Мне жаль." «Тогда было слишком много чувств, а теперь недостаточно много. Тебе совсем не угодить, не так ли?!» Он резко поворачивается, в отчаянии всплескивая руками. «Ну что, Кеноби? Разве ты не сделаешь то, что я попросил?» «Но что…» бормочет Оби-Ван, качая головой. «Что ты хочешь от меня? Кроме той «мести», о которой ты вечно говоришь» сухо говорит он. «Разве это не очевидно?» Вейдер плачет, его глаза остекленели от желания. «Почувствуй это!» он снова соединяет их губы, жадно прижимая тело Оби-Вана к своему. «Это приятно, не так ли?» спрашивает он, затаив дыхание, проводя дрожащими руками по волосам Оби-Вана. «Лучше, чем мои самые теплые воспоминания о ней. Лучше, чем все на этом свете. Конечно, даже ты не настолько бесчувственен, чтобы не ощутить это…» «Значит, ты прекратил свои попытки убить меня?» Оби-Ван фыркает. «Сейчас это было бы бесполезно, не так ли?» «Ты собираешься пощадить меня» хмурится он, с отвращением отшатываясь, «просто чтобы использовать меня для…?» он вздрагивает, чувствуя, как эта темная душа переплетается с его собственной, гудит буйными, дикими эмоциями, попеременно душа и гладя его. И вдруг реальность этого леденит его кровь: они связаны, джедай и ситх, самым священным и интимным образом, какой только можно себе представить. Никогда за всю историю человечества не было такого чудовищного, противоестественного единения. И это еще не самое худшее. Хуже всего то, что Вейдер прав: Это приятно. На самом деле настолько хорошо, что он не может сказать, что он в должном ужасе от этого. Кажется, он даже не может призвать свою волю, чтобы оторваться. Он провел всю жизнь, стремясь оставаться чистым, защитить себя от развращающего прикосновения Темной Стороны. Но это особенное прикосновение так приятно, так знакомо... Это похоже на... на возвращение домой в конце долгого и опасного пути, на попадание под дождем после долгих блужданий по пустыне. Как самое близкое к любви во всей ее полноте, которую он когда-либо позволял себе чувствовать. «Все очень просто, старый друг,» говорит Вейдер. «Моя единственная цель сейчас — избегать боли и страданий и искать утешения и удовольствия». Мягко уткнувшись носом в волосы, он выдыхает эти слова в покрасневшее ухо джедая. «Вот оно,» бормочет он. «Это наслаждение. Ничто не будет лучше, чем оно. Когда вы знали меня, я был молод и глуп — я не понимал, что самое дорогое из всего возможного уже было моим, пока я не потерял его. Я думал, что было что-то большее. Он обещал мне большее…» его хватка на плечах Оби-Вана опасно сжимается, когда он собирает всю свою боль и гнев и погружает их в теплый голубой океан их связи, надеясь утопить их. «Но большего нет. Я был в самых разных частях галактики, и не нашел ничего, что превосходило бы сладость плоти, несущей дух». «Но что…» Оби-Ван сглатывает. «Что именно ты хочешь от меня?» голос у него тихий и напряженный от опасений, тело хрупкое от неподвижности. Может ли цена другого исхода событий для мира быть... такой? Вейдер отстраняется, чтобы они смотрели друг другу в глаза. «Я хочу постоянный доступ к этому», — говорит он. «Твоя плоть, твой дух. И я хочу такую связь только с тобой, понимаешь, — он мрачно улыбается. «Мне потребовались бы годы, чтобы построить такую ​​​​связь с кем-либо еще». «И почему, черт возьми, я должен предоставлять тебе такой… «доступ», как ты грубо выразился?» Вейдер смеется. «Я не настолько глуп, чтобы думать, что условий не будет». Он прижимает их лбы друг к другу, рыча пронзительно, жадно и низко. «Скажи мне, что я должен сделать, чтобы заполучить тебя?» Мысли Оби-Вана спутаны, какофоничны, но одна истина звучит сквозь шум в его голове: Каждый момент, который Дарт Вейдер тратит на стоны и вздохи в его тунику, — это момент, который он не тратит на то, чтобы терроризировать галактику. Это оно. У него может не быть другого шанса повлиять на события. Он хватает голову ситха обеими руками, чтобы соединить их взгляды. Быстро соображая, он говорит холодным и твердым голосом. «Ты будешь сотрудничать со мной и воздерживаться от насилия». «В пределах разумного,» фыркает Вейдер. «Я не могу обещать, что не буду делать то, что должен». «Ты откажешься от своего учителя ситхов и разорвешь с ним связь». «Уже сделано». «И…» вздыхает Оби-Ван, пытаясь подавить в своем сердце агонию и ростки надежды. «Ты будешь отзываться на имя, которое дала тебе твоя мать.» Глаза темного существа вспыхивают безрассудным гневом, но они голубые, слава Звездам, все еще голубые. «Тебе бы этого хотелось, не так ли?» шипит он. «Полагаю, ты хочешь, чтобы я еще называл тебя «Мастер»? «В этом нет необходимости.» «Но тебе бы это понравилось.» Он ласкает щеку Оби-Вана с грубой, притворной нежностью. «Это доставило бы тебе удовольствие.» Он едко смеется. Но затем черты его лица заостряются, во взгляде обнажается отчаянное, животное одиночество, и когда он снова открывает рот, говорит уже Энакин. «Послушай, Оби-Ван, я… Все, во что мы верили, оказывается ничего не значит. Я был везде, я видел все, к чему все это приводит, и ничего…» он судорожно вздохнул, запустив свою нормальную руку в волосы Оби-Вана. «Возможность испытать больше удовольствия — единственная причина продолжать существовать. Это то, во что я верю сейчас. Ничего другого нет».