Вернуться к точке невозврата

Три дня проходят, как три столетия. В первый день он просыпается от своих обычных ночных кошмаров липким от пота. Также его здоровое, функциональное, но все еще непривычное тело, немедленно атакующее его чувства, почти так же дезориентирует и вызывает тошноту, как и возбуждает и доставляет удовольствие. Его на мгновение тошнит от маслянистой текстуры его волос, соленого запаха кожи, острой потребности в мочеиспускании. Он делает глубокий вдох, осторожно, чтобы снова не начать гипервентиляцию легких, и выпрыгивает из постели. «Эрдва?» хрипит он. Он так поражен звуком собственного голоса, что оглядывается, наполовину ожидая найти кого-то еще в комнате. «Что ты здесь делаешь?» произносит он, обнимая себя в самой не ситхской позе тревоги. «Мастер Кеноби поручил мне следить за вами. Он обеспокоен тем, что вы можете попытаться навредить себе.» «Как трогательно,» хмурится Вейдер. «Он говорит, что «беспокоится» обо мне? Ты спросил его, кого он пытается одурачить?» Сине-серебристый астромеханик испускает пронзительный презрительный писк. «Мастер Кеноби всего лишь человек» свистит он. «Его чувства затмевают его суждения. Мне кажется, он слишком снисходителен к вам.» «А?» восклицает Вейдер, ошеломленный. «Ты бесчестнен. Убийца себе подобных. Нет ничего хуже того, что ты сделал». «Что ты знаешь о чести? Ты дроид,» грубо говорит он, прищурившись, только для того, чтобы тут же пожалеть о собственных словах. Как инструмент судьбы, созданный для выполнения не его собственных целей, он всегда чувствовал определенное родство с искусственными существами. «Я дроид чести! Я всегда выполнял свой долг. Мне не нужно слушать этот хаттский бред от таких, как ты.» Дроид негодующе чирикает и шипит, поворачивая купол на триста шестьдесят градусов, прежде чем развернуться и исчезнуть за дверью. Вейдер вздыхает про себя, прежде чем двинуться следом. Эта комната (его спальня, как он полагает) расположена посреди длинного белого коридора, с черным резиновым полом и полупрозрачными пневматическими дверями. Поскольку Эрдва движется в одном направлении, он решает пойти в другом, и ему посчастливилось почти сразу же наткнуться на освежитель. Сняв со своего тела потную пижаму и бросив ее на пол, он входит внутрь, с его присутствием включается верхний свет. Он писает в унитаз с хрипом облегчения, чувствуя себя слегка нелепо. Он так давно не делал этого без катетера. Он не помнит, нормально ли чувствовать себя так хорошо. Правда, сейчас все в его теле чувствует себя хорошо. Двигать мускулами приятно. При их расслаблении тоже прекрасно. Дыхание чувствуется... хорошо - не то слово. Он заканчивает писать, но, к его ужасу, скованность в паху не проходит. Он не помнит, что с этим надо делать. Кажется, чем дольше он смотрит на него, тем хуже. Решительно избегая смотреть в зеркало, которое возвышается над стеной позади него, он заходит в душ, неуклюже толкая локтем панель, которая открывает его. Это настоящий гидроагрегат, причем роскошный, с красивой серебряной фурнитурой и гематитовой плиткой. Он делает воду настолько горячей, насколько может выдержать, и опускается на пол, свернувшись калачиком на боку, наполовину надеясь, что утонет в сантиметре воды. Он лежит там, наслаждаясь собственными страданиями, пока его кожа не становится сморщенной и розовой. Мало того, что скованность не проходит, горячая вода только усугубляет ее, приводя его тело в состояние должного возбуждения. Закрыв глаза, прижавшись щекой к плитке, он тихо скулит, жалея, что не знает, что делать с этим чувством. Обмотавшись огромным плюшевым полотенцем, он в оцепенении бродит по пустым белым залам своей тюрьмы. Время от времени он сталкивается с Эрдва, который надменно катится мимо него без комментариев. Комплекс на удивление большой, площадью три городских квартала Корусанта, и расположен в форме головокружительного шестиугольного лабиринта. Большинство комнат пусты, но некоторые из них заставлены металлическими ящиками, как внутри грузового отсека, а некоторые обставлены столами и диванами в скудной, типичной обстановке приемной или офиса. Широкий главный коридор делит шестиугольник пополам, а его спальня находится в его центре, напротив пары неприступных дюрасталевых дверей, которые, как он понимает, блокируют единственный проход на поверхность. На противоположной от освежителя стороне находится небольшая, но очень хорошо оборудованная кухня. Его желудок сгорает от голода, когда он открывает холодильник и обнаруживает, что в нем полно еды, но он чувствует странное нежелание есть. Глядя на себя, обнаженного, если не считать полотенца, его охватывает какая-то иррациональная ревнивая обида на свое тело. Его красота и сила кажутся почти непристойными, чрезмерными, незаслуженными… И им овладевает желание наказать его, поставить на место. Он лихорадочно прижимает ладонь к своему паху, шипя от ощущения, закрывая глаза от воспоминаний о Кеноби — его близости, его сладости, очищающей агонии его поцелуя. Быть может, отчаянно думает он, хлопая дверцей холодильника, боль голода отвлечет его от этой невыносимой тоски по чужой плоти. В тот вечер он падает в постель, и отдаленные звуки свиста и щебетания Эрдва эхом разносятся по всему лабиринту. Он натирает себя до крови, но тоска не покидает его. Сны о Кеноби мучают его спящий разум, некоторые из них настолько приятны, что он не желает, чтобы они заканчивались.

***

На второй день он просыпается в сильной ярости. Тонкая полоска вокруг его горла кажется парой душащих рук. Он сбрасывает с себя одеяло и вскакивает на ноги, внезапно переполняясь энергией. Все еще голый, он носится взад и вперед по коридорам, входя в комнаты наугад и разрывая их содержимое, как дикий зверь. Он переворачивает ящики с чаем, кофе, витаминами, бактой и мылом, рассыпая их груз по всему полу. Он разбивает стулья, диваны и столы о стены, пока твердая древесина не рассыпается, травмируя ему руки. Он запрокидывает голову и громко кричит изо всех сил своих омоложенных легких. Он кричит до хрипоты, кричит, пока в висках не начинает колотиться, а дыхание перехватывает горло. Он кричит, пока перед его глазами не начинают плясать черные точки. Он кричит, пока наконец, запустив руки в волосы, не падает на колени, весь гнев и ненависть вытекают из его тела, как нектар из увядшего плода. В ту ночь Эрдва молчит.

***

На третий день он даже не удосуживается встать с постели. Он просто натягивает подушку на лицо и молится о забвении. Похороненный заживо в пяти километрах под поверхностью Корусанта, в этой могиле, которую он сам себе выкопал, его сознание качается взад-вперед, как буй в море кошмаров. Бесполезно цепляясь за ошейник на шее, он тоскует по Темной стороне, своему кинжалу и щиту, своему единственному другу последние двадцать лет. Без ее воздействия, изменяющего сознание, он не может спрятаться от самого себя, не может отрицать горькую правду своего собственного существования: Он никогда не достигал ничего большего, чем потраченный впустую потенциал — растопка для чужой печи, зерно для чужой мельницы — и, в конце концов, он даже это не смог сделать правильно. Вынужденный бороться со своими мыслями в полной давящей тишины, Энакин Скайуокер часами, часами и часами тихо плачет и размышляет о своей растраченной жизни.

***

«Как непостоянно общественное мнение,» с горечью думает Оби-Ван, проскальзывая через ворота храма, мимо толпы голографических репортеров, которые теперь, кажется, следуют за ним повсюду, словно стая мух. Палпатин десятилетиями искусно готовил галактику к восстанию против джедаев. Но теперь, когда Император мертв и его предательство раскрыто, бывшие враги государства превратились в героев-мучеников, любимых всеми. Каждое сердце сочувствует уничтоженному Ордену джедаев, каждый глаз наблюдает за ними, каждый голос воспевает их священное имя. А поскольку Мастер Йода не выходит из своей медитации и отказывается выступать на публике, самому Оби-Вану выпадает быть лицом надежды и духовного возрождения для триллионов существ. И он... хорошо подходит для этой роли, оказывается. Достаточно стойкий, чтобы вызывать восхищение, но и достаточно уязвимый, чтобы вызывать сочувствие. Достаточно уверен в себе, чтобы удерживать внимание толпы, но достаточно застенчив, чтобы быть очаровательным. Достаточно взрослый, чтобы передать с трудом заработанную мудрость, но достаточно молодой, чтобы все еще быть красавцем голосети. Именно то, что простые люди должны увидеть в это трудное время, говорят ему несколько торжественно кивающих сенаторов. Бейл Органа хлопает его по плечу и благодарит за службу. Королева Зелтроса возлагает ему на голову гирлянду из цветов, что символизирует его религиозную чистоту. О нем произносятся речи. Младенцы названы в его честь. Правительство Мон Мотмы чествует его. «Первый на войне и первый в мире,» зовет она его в зал сената под бурные аплодисменты. Вполголоса сенаторы рассказывают о его предательском бывшем падаване, запертом в темнице глубоко под храмом, как о каком-то порожденном адом звере. Бедный Кеноби, говорят они. Потерял своего учителя, теперь и ученика. И с таким мужеством все это переносит. Их глаза сияют каким-то аморфным, одухотворенным благоговением, когда они пожимают ему руку. Он никому не рассказывает о том, что произошло на Набу, кроме того, что Император мертв, но это не мешает голосети крутить собственное повествование. Говорят, великий убийца ситхов, давным-давно победивший ученика, наконец победил мастера, раз и навсегда избавив мир от зла. Конечно, как и подобает идеальному джедаю, он слишком скромен, чтобы признать это. Только мастер Йода знает правду: это Энакин убил змея. Один только мастер Йода видел, как он нес тело молодого Скайуокера через заброшенные залы храма, обмякшее и без сознания, но, к удивлению и тревоге, не мертвое. Один за другим падаваны мертвых мастеров возвращаются на Корусант, понимая, что он и Йода действительно живы, что выманить их из укрытия не составит труда. Храбрые, благородные, дисциплинированные юноши преклоняются перед ним, плача от благодарности, благодаря его за спасение их дома, единственного образа жизни, который они когда-либо знали, умоляя узнать, как они могут послужить общему делу. Он улыбается и обещает каждому из них, что лично отрежет им косу. Он мягко упоминает при отсечении косички, что если бы это был секрет только между ними двумя, он знает, каково это потерять своего мастера. Галактика исцеляется. Орден восстанавливается. Он должен быть счастлив. Он счастлив... Но он хочет большего. Три дня проходят в головокружительном калейдоскопе пиров и парадов. Он выполняет свой долг. Он дает показания перед сенатом. Он принимает приглашения пообедать с Бейлом Органой и его женой. Он навещает близнецов Скайуокеров в храмовой детской. Он выслеживает Мастера Ти и вызывает ее обратно на Корусант. Он ведет осиротевших падаванов в медитацию. Он держит прессу подальше от мастера Йоды и ждет, когда древний джедай выйдет из своих комнат. И все это время он играет роль самого себя, более молодого и наивного, перед незнакомой публикой. Эти люди из другого мира. Мир, в котором никогда не было столько ужасов. Они не знают, что видел он, и он не может им это объяснить. А потому он только благосклонно улыбается им милым личиком очаровательного парня — своим собственным лицом, ощущающимся маской, которую не может снять, и спокойно занимается своим священным делом. Он, конечно, благодарен, что галактика была избавлена ​​от тирании и кровопролития. И все же он не может не чувствовать себя несколько... обманутым. Он по-прежнему помнит свои собственные страдания так же остро, как и всегда, и часть его хочет, чтобы они каким-то образом не забывались. Но когда он смотрит на свои руки, они гладкие, не стертые и не выветрившиеся пустыней. Его собственное тело забыло свое долгое изгнание. По иронии судьбы, единственный, кто помнит его боль — это тот, кто ее причинил: Тот спящий дракон, свернувшись у него под ногами. Не то чтобы лесть начала забивать ему голову… Но она заставила его задуматься. Сколько он себя помнит, он жил жизнью благочестия, целомудрия, преданности и самопожертвования, никогда не ожидая ничего взамен. Но теперь, когда на него возложены надежды триллионов, он начал задумываться, а не стоит ли… что-то получить за свои труды? Разве он не... хороший человек? Разве он не... достоин? Разве он не заслуживает чего-то за всю свою неутомимую службу? Какое-нибудь счастье? Он стоит у зеркала в своих скромных одеждах, разделив на пробор волосы цвета шафрана, и пытается увидеть в себе то, что видит остальная галактика. Вместо сломленного старика, вместо слабости, убожества, трусости и неудачи... Образ, который встречает его… образ мужества, доброты, красоты и силы. «Я принимаю волю Силы,» шепчет он, закрывая глаза в молитве. «Я понимаю, что меня отправили обратно не просто так. Я принимаю свой долг без жалоб. Но на этот раз я... я хотел бы сделать маленькую просьбу...» Дрожа, он обращается к пустым покоям, осмеливаясь дать голос тому запретному голоду, который сотрясает его душу. «Пожалуйста…» всхлипывает он, сжимая края раковины. «Мне нужно за что-то держаться. Я сделаю все, что от меня требуется, клянусь, мне просто нужно кое-что…» Короткую вечность мастер-джедай стоит в сумрачном вестибюле своей тесной каюты, склонив голову перед Силой Жизни. И когда красная лоза собственничества, чье семя он держал глубоко внутри своего живота столько лет, начинает прорастать, впервые в жизни, он позволяет ей... Он позволяет ему укорениться в нем, раскрывать свои восковые опьяняющие цветы, обвиваться вокруг его сердца. «Энакин,» выдыхает он, когда шипы желания впервые пронзают его плоть. «Позволь мне оставить его. Пусть он будет моим».