Eat the rich!

— Сириус... — шепот на ухо, горячий и липкий от желания. Проблеск оранжевого горизонта через хлопковые шторы. И так много прикосновений: на шее, на внутренней части бедра, на ушной раковине… — Сириус… — простонало тёплое дыхание. Шероховатые пальцы заставили выгнуть спину в экстазе, закусить взмокшие губы. Повсюду мягкость, пот, горячая плоть и неровные вздохи. Песочные кудри, щекочущие кожу. И этот запах: чистый, сладкий, как ягодный джем, как листки розмаринового чая и сахар. Он окружил Сириуса, увлёк за собой в томительную негу. — Сириус! — протяжный стон в наслаждении. И с громким, судорожным вздохом Блэк очнулся. Уставился на прогнивший потолок сырой камеры: вокруг только тишина, прерываемая эхом капель воды. — Лун-ни… — парень проморгал сон с глаз, уставившись на вытянутую к решетке руку. Но никого рядом не оказалось. Последний раз, когда Сириус засыпал: его ладонь крепко сжимала чужие пальцы. А запах бордового свитера согревал озябшее тело этой… Розмариновой, опьяняющей свежестью. Блять. Ему действительно приснился секс с грабителем? Лица не было видно, но сомнений не было. Этот запах теперь преследовал Блэка повсюду. Черт возьми. — Блэк, подъем! Как только заключённый услышал грубый голос, доносящийся со ступенек лестницы, то тут же отбросил ткань подальше, в угол кровати. И начал панически подниматься с холодной земли, не посмев сдвинуться с неё до этого ни разу за десять часов. Чертов стояк впивался в ширинку испачканных кровью брюк. — Твой завтрак, — к камере направлялся парень низенького роста, в котором Блэк признал Француза. Одного из младших этой банды. — Сегодня сиди смирно, Сивый в не очень хорошем расположении духа. Брюнет бодро закивал головой, наблюдая, как в камеру заходит грабитель: ставит поднос с гнилым яблоком и кашей на деревянную тумбу. — Ты не знаешь, что там с… Лунатиком? — попытался Сириус. Шестое чувство подсказывало, что этот пацан был безобидным. — Его наказали? — Не твое дело, богач, — Француз уже должен был уйти, как резко остановился и тяжело выдохнул. — Посмотри под кашу… Если что, я ничего не передавал. Как только грабитель скрылся из виду, Блэк потерянно поднялся на пошатывающиеся ноги. Поднял тарелку с овсянкой, чтобы найти сложённую записку… Растекшиеся чернила и выцветавшая бумага:

«Сириус, Прости, мне нужно было уйти до восхода солнца, но я обещаю, что посторожил твои сны. Сегодня меня не будет рядом, но я постараюсь сделать все возможное, чтобы уменьшить твою боль и не допустить новой порции унижений. Сегодня на смене Француз: я попросил его быть аккуратнее. Он не причинит тебе вреда. Прости меня, ещё раз… Осталось всего три дня, это скоро закончится, обещаю. Пока я читал рассказы мамы, вчера перед тем, как уйти, я вдруг вспомнил ее любимые стихи. Вдруг тебе захочется чего-то прочесть в той сырой камере… Вспомнить, ради чего стоит бороться: «Когда вернусь домой, семья, Мы выпьем по чаше старого вина; Но его дороговизна не слаще, Чем английским воздухом дышать На Хэмпстэдских холмах опять, Когда вернусь! Когда вернусь, оставив ад, То дома встретить буду рад Домашний хлеб и добрый эль, Подушки, белую постель, И кто-то, чьи шаги тихи, Коснётся ласково щеки И одеялом укроет, И снова стану я мальчишкой, Когда вернусь домой! Когда вернусь из тьмы на свет, Пройду длинной, белой дорогой вслед Своим шагам из прошлой жизни, Деревни вспомню, зелень их; И ферм покой, лугов простор, Деревьев добрый разговор, И жаворонок в вышине – За всё наградой будут мне, Когда вернусь домой! Лесли Кулсон»

Сириус в неверии усмехнулся, дочитывая строчки поэзии. Если бы ему сказали месяцем ранее, что он окажется в подобной ситуации, то ни за что бы не поверил. Но глаза продолжали бегать по идеальному, каллиграфическому почерку, вчитывались в каждую фразу, запоминая цитаты. Лунатик действительно был слишком умным, слишком добрым и… человечным для грабителя. Но, к сожалению, он родился не в том месте и, возможно, не в то время. Судьба забрала у него возможность жить правильно. «Когда вернусь из тьмы на свет… Пройду длинной, белой дорогой вслед своим шагам из прошлой жизни…» Даже, если Сириусу и придётся вернуться домой, к Блэкам, так он хотя бы будет в безопасности. А вот Лунатик… Куда ему было возвращаться из этого подвала? Где по-истине был его дом? Его человек? Блэк сжал в руках тёплый свитер, вдыхая этот пленительный запах чистоты. От серости, грязи и пота его организм боролся с интоксикацией. А в запахе Луни было что-то до мурашек успокаивающее… Необходимое. «И ферм покой, лугов простор, Деревьев добрый разговор, И жаворонок в вышине – За всё наградой будут мне, Когда вернусь домой!»

***

— Ты же не… влюбился в заключённого? Рем оторвал взгляд от живых цветов, что собирал в букетик. В лесу, неподалёку от их убежища прорастали небесные незабудки и васильки. От них пахло свежестью дождя и травами. И Луни просто казалось, что заключённому за железной решёткой это было необходимо… — Ч-что? — он свёл брови, ощущая, как жар поднимается в теле. — Что ты несёшь? Макс глядел на него из дверного проема: брови осуждающе сошлись на переносице. — Римус, я не понесу эту хуйню вниз, — Француз рухнул на кровать, где Люпин уже успел разложить сорванные цветы. — Если Сивый увидит, он не то, что тебя снова запрет в комнате наказаний, так ещё и меня повесит рядом. — Он не увидит! — Скажи честно… — выдохнул в поражении Макс, карие глаза с тревогой осматривали раскрасневшегося друга. — Ты реально втюрился, что ли? В нашего врага? В Сириуса, мать его, Блэка, над которым мы ржали все подростковые годы? Римус замотал головой в отрицании. Потому что… «Влюбился» было не то слово. Луни даже не знал, что это вообще означало… любить. Он никогда в своей жизни не испытывал подобных чувств. Сейчас он просто… переживал? Заботился? Хотел уменьшить страдания? Они были знакомы всего три дня, черт возьми, при самых жестоких, сокрушительных обстоятельствах. О какой любви могла идти речь? — Ты совсем рехнулся? — Луни кинул поломанный стебель в лицо друга. — Он чертов богач, которого заберут через три дня, и мы больше никогда не увидимся! Что-то болезненно кольнуло под рёбрами от осознания. Они больше никогда не увидятся. Больше никогда. Никогда. Вдруг стало невыносимо тяжело дышать: лёгкие сдавил страх какого-то уничтожающего одиночества. Будто бы Люпин был снова восьмилетним мальчишкой, прощающимся с семьей. — Не знаю, чувак, — Макс раздраженно окинул задыхающегося друга взглядом. — Ты, блять, стихи ему посылаешь… — Какого хрена ты прочитал записку? — Римус озлобленно сжал челюсть. — Я несу ответственность! Вдруг ты там расписал план побега, я не знаю! — воскликнул блондин, но тут же понизил голос. — Я уже ничего не знаю, Римус. Ты ходил семь лет по детскому дому с таким лицом, будто ненавидел весь мир. Помнишь Каю? Джереми? Они предлагали тебе свидания! Но ты даже не глядел в их сторону! О цветах и записках даже речи не шло! А сейчас ты… Ты… Ты весь краснеешь, елозишь по ночам, глупо улыбаешься, как будто хлебнул бутылку водки залпом. Ты другой, Римус! — Я просто переживаю… — О, избавь меня от этой херни! — рассмеялся Макс, закатывая глаза. — Помнишь мы держали в подвале какого-то наркомана сорокалетнего? Ты хоть слово сказал, когда его избивали? — Мы не были с ним знакомы! — встал на свою защиту Люпин. Грудь судорожно поднималась от болезненных пульсаций. — С Сириусом по-другому, потому что… Я слышал его боль. Я слышал его мысли, его слова! — Его глаза и аристократичные пальцы! — ахнул в фальшивом восхищении друг. — Признайся честно, тебе вскружила голову дешевая херня про то, что он хочет сбежать из дома, от богачей? Очнись, Люпин! Он из другого мира! Через три дня ублюдок будет есть чёрную икру на завтрак и спать на золотом покрывале! Ни в одном из сценариев ему и дела нет до тебя! Ему просто удобно вертеться вокруг тебя эти шесть дней, потому что ты хотя бы добр! — Макс отрицательно качал головой в неверии. — Какой же ты слепой, Римус, Господи! Он же вернётся домой и сдаст тебя полиции. А ты, сука, продолжай собирать ему букетики как тупорылый школьник! Ведь Блэк потом не будет вспоминать тебя с тошнотой в горле и тереть в маслах фарфоровую кожу при мысли о твоём запахе бедности! Римус не мог этого выносить. В крови бурлила отчаянная жажда «не слушать, не поддаваться, не верить». Но часть него и так прекрасно знала, из какого мира он пришел, и насколько он был чужд заключённому. Часть него давно уже смирилась с тем, что все люди уходили из его жизни, с ужасом оглядываясь назад. Ему не нужно было этого объяснять. Поэтому Рем схватил гребаный букет с покрывала и кинул куда-то в мусорное ведро. — Доволен? — ярость сковывала движения. — Я лишь забочусь о тебе, Ремми, — Макс поднял на него обессиленный, уставший взгляд. — Я не хочу, чтобы тебе разбили сердце. Люпин только кивнул, острые иглы жалости к самому себе пронзили лёгкие. Так остро и болезненно, глаза затуманились от влаги. — Я помогу Джесу на кухне. Он быстрыми шагами направился на выход, кусая до крови внутреннюю часть щеки. Чтобы остановить этот блядский поток чувств. Чтобы наконец-то очнуться и снять пелену с глаз. Все это должно было скоро закончиться. Должно было.

***

Лунатик пришёл уже ночью, когда остальные участники банды отправились ко сну. Появился перед железной решёткой, в своём темно-синем свитере, с порезами на щеках и взъерошенными волосами. И у Сириуса перехватило дыхание. — Ты пришел… — выдохнул он, будто весь этот скучный, долгий день он держал в себе воздух. Какая-то глупая, счастливая улыбка расползлась по лицу. — Ты не спишь? — светловолосый мягко улыбнулся, голос тихий и… грустный. Ореховые глаза выглядели потухшими. — Я ждал, — признался Блэк, приближаясь к решетке, вытягивая ладонь так, чтобы хоть как-то прикоснуться к живому существу. — Тебя… Ждал. Луни осторожно погладил пальцы, посылая мурашки к самому копчику. Сириус дёрнулся от воспоминаний того, что снилось. — Спасибо за стихи, — брюнет прилёг щекой к решетке, глаза жадно хватались за линии носа, веснушек, светлых ресниц. Боже… как же хотелось коснуться. — Они красивые. — Это меньшее, что я мог сделать… — грабитель поднял на него этот тёплый, тоскливый взгляд. Замер на месте, обеспокоено дыша. — С-Сивый ничего не делал сегодня? Блэк отрицательно покачал головой. — Хорошо, — выдохнул Луни. — Т-тогда я пойду… Сердце екнуло в испуге под рёбрами. — Н-нет, не уходи! — вырвалось у Сириуса непроизвольно. — Я ждал тебя, не уходи… П-пожалуйста. Посторожи мои сны. Светловолосый уставился на заключённого со смесью боли и повиновения. В воздухе повисло напряженное, волнительное молчание. — Хорошо, — кивнул он, гулко сглатывая. Огляделся по сторонам и наконец присел на колени перед камерой, цепляясь за чужие пальцы через щель решетки. — Тебе, ну, рассказать что-нибудь? Сириус облегченно кивнул, устраиваясь на полу, прижимая к груди тёплый свитер. Наверное, он совсем потерял способность рационально думать. Кости изнывали от холода, голова трещала от духоты и боли. Но ему было все равно. Абсолютно плевать на рациональность. Пока Луни держал его руку в своей.

***

Следующий день Люпин провёл с огромным камнем на сердце. Этот камень тащил его на дно, топил и ужасно напоминал… чувство вины. Потому что ночью, во время разговоров с Сириусом Луни в очередной раз убедился: это не было… просто заботой. От прикосновений изнывало все тело, просилось, умоляло ощутить больше, нежнее, ближе… Пьянило просто присутствие Блэка: взгляд невинных, серых глаз, сияющих жизнью и львиной храбростью, белоснежная улыбка и эти дурацкие ямочки, черт бы их побрал. Во всем теле стоял жар, как при лихорадочном сне. Сириус был сильнодействующим забвением, единственным источником тепла. Весь такой из себя солнечный, стремящийся проявить добро и сострадание даже к глубоко-израненным душам. Римус настойчиво избегал самоанализа, боясь, что это не сулило ничем хорошим. Но не мог перестать ощущать перемены в своём поведении. Никогда он ещё не был менее… менее холодным, сдержанным и скованным в себе. Ощущая каждой клеточкой рвение совершать необдуманные поступки. И так точно не ощущалась забота. С Римусом точно было что-то не так. Он впервые осознал свои сексуальные предпочтения в тринадцать: когда голые фотографии девчонок с журналов ничего не будоражили в теле. И все оставшиеся годы накаченные, сильные мужские тела были для него всего лишь поводом подрочить, повалиться на бок и проспать до самого утра без мучительного стояка. Он не рассматривал вариант того, что ему могли действительно нравиться парни. Никогда не представлял себя в отношениях, это была слишком роскошная привилегия. От Кайи и Джереми в пятнадцать его едва не тошнило: они были горячие, однозначно. Но ни к кому не хотелось прикасаться. Никогда. Пока Римус не встретил Сириуса. И это было невыносимо. Просто, блять, невыносимо, потому что его уже буквально тошнило от бабочек в животе. От дурацких мыслей, что лезли в голову. Это было неправильно, даже… жутко. Заключённый изливался кровью на полу камеры, а Римус думал о каких-то плотских, унизительных вещах. Это было неправильно. Конец истории. Поэтому тяжелый камень «вины» не уходил и весь последующий день. Люпин убирался по дому: драил полы, менял постельное белье и готовил ужин. Изредка подслушивая разговоры других участников банды. Как оказалось, Сивый хотел отснять видео для родителей Блэка с подтверждением его целостности и сохранности. Поэтому главарь банды провёл целый вечер за переговорами с Мальсибером, Джагсоном и Ноттом: четверо планировали отснять материал к следующему утру и предоставить его семье. — Люпин, сходишь вниз? Когда все уже отбывали ко сну, Джагсон нашёл мальчишку у кухонной раковины. В руках мужчины ведро с водой и тряпками. — Вниз, в смысле… К Блэку? — прошептал осторожно Римус. Тут же позабыв о горе немытой посуды. — Да, Сивый попросил отмыть придурка к завтрашнему дню, привести в порядок, — мужчина покосился на двери спальных комнат. Голос зазвучал тише. — Они все равно не заметят, как ты проскочишь туда. Уже идут спать. — Мне нельзя… — раскраснелся Лунатик, анализируя перед собой ведро воды. — Я не хочу его мыть, это мерзко, блять, — поморщился Джагсон. — Пусть Сивый сам этим занимается. Какого хуя я должен намывать богача? — П-почему… Почему ты меня тогда просишь? — Я знаю, что ты заботишься о придурке, тебе не составит труда, — Джагсон чуть ли не впихнул ведро смущенному парню. — Помоги мне, а с меня потом должок. Римус устало улыбнулся. — Идёт. Мужчина с отеческой заботой потрепал парня по волосам. — Туда и обратно, понял? Луни кивнул, и уже через мгновение в руках оказался железный ключ. Что-то сжалось в осознании, что сейчас он мог по-настоящему зайти к Сириусу в камеру. Коснуться. Едва не споткнувшись, он направился вниз по лестнице, как только наверху стихли голоса. Спустился по неровным ступенькам, чтобы увидеть Сириуса у решетки, поникшего в ожидании. Парень настолько погас за несколько дней, что кости, казалось, просвечивали. — Что у тебя в руках? — поднял голову темноволосый, как только заметил Лунатика. И снова эта улыбка на удивительном лице. — Сегодня у тебя водные процедуры, — нервно усмехнулся грабитель. Взмахнул ведром воды прежде, чем направить ключ в замочную скважину. — Т-ты… Тебя… — начал запинаться длинноволосый, испугавшись звона железа. Глаза обезумевше уставились на открывающуюся дверь. — Твоим родителям завтра запишут видео, — успокаивающе улыбнулся ему Рем, закрывая за собой решетку. — Мне поручили… привести тебя в порядок. Сириус приподнялся на локтях с земли, искренняя улыбка на побледневших губах. — Ты тут… — выдохнул он. — Я тут, — Римус присел перед ним осторожно, приятное волнение наполнило каждый нерв. Сириус вытянул руку, чтобы погладить Лунатика за предплечье: в глазах засияли отблески неверия. Тонкие пальцы прошлись по шероховатому материалу ниток. — Мне нужно тебя… помыть, — Рем неловко указал взглядом на ведро. — Если ты хочешь, можешь сам… Как тебе комфортнее! Блэк тихонько хихикнул, придвигая к себе ведро ближе. — Ты можешь отвернуться? Римус тут же развернулся корпусом, уставившись в стену. Послышались всплески воды, шорох расстегивающихся пуговиц. Ширинки брюк. — Все в порядке? — светловолосый нервно откашлялся, бросая мимолетный взгляд в сторону заключённого. Тот дрожащими руками пытался стянуть штаны. — М-х-м…. — промычал длинноволосый, потрясываясь от дискомфорта. — Вода холодная. Луни снова сосредоточил взгляд на стене, краска невольно начала вскипать на щеках розовыми пятнами. В детском доме он не раз делил с мальчишками душевые кабины, но никогда ещё не было так… неловко. Горячий воздух в лёгких и приятные, томительные пульсации в желудке. Так несколько минут Блэк оттирал куски крови и грязи, периодически шипя от боли. Судорожно намывал ноги, грудь, руки. — Блять, — выдохнул тот раздраженно. Будто парень впервые по-настоящему увидел все порезы, покрывающие кожу. — Оно не с-смывается. Римус обеспокоенно обернулся: перед ним был потрясывающийся от холода парень в одних чёрных боксёрах. Куда намного более чистый и похожий на самого себя. Руки неудержимо намывали клеймо на груди. — Оно же тут навсегда, в-верно? — розовая жидкость стекала про мраморной коже. Но надпись «RICH» не исчезала. — Оно не смывается, Л-луни… Длинноволосый издал всхлип поражения, откидывая тряпку в ведро. Сияющие от влаги глаза сжались. — Сириус… — в пересохшем горле замерло такое теперь особенное, родное имя. С чувством ужасной тревоги Римус подполз на корточках к парню, чтобы сжать холодные, мокрые ладони в своих. — Сириус, оно заживет, — соврал Люпин для своего же успокоения. — Даже, если и нет, то оно ничуть не делает тебя хуже… С ним или без т-ты все равно… — взгляд замер над крохотной родинкой у верхней губы. Скользнул по острым линиям носа и скул. — Ты все равно прекрасен. Римус впитал взглядом каждую черточку, каждую ямочку. Вспоминая об античной древнегреческой живописи, что изучал в детстве. О мраморных скульптурах, с длинными, вьющимися прядями волос, с напряженным прессом и прорисованными венами на руках. Сириус был прекрасен, несмотря ни на что. Ничего не могло этого изменить. — Ч-что? — вдруг опомнился Луни, ощутив на себе этот тяжелый, манящий взгляд серых глаз. Тишина стала особенно липкой. — Я сказал что-то не так? Сириус опустил веки, голова отрицательно закачалась влево-вправо. И озябшая, потемневшая от синяков грудь, начала хвататься за воздух. — Перестань… — умоляюще прошептал Римус, так сильно желая забрать эти страдания. Он не мог выносить столько боли на лице прежде счастливого, светлого существа. — Сириус, это пройдёт, обещаю. Он потянулся к сырой тряпке, отжал в прозрачно-розовой воде и осторожно, едва ощутимо, провёл по груди. — Луни… Люпин поднял взгляд на сжавшееся в плечи создание. Брюнет о чем-то просил, изнывал, но было слишком трудно прочитать в нерешительности глаз. — Что? — Римус провёл тканью по мерцающей влажностью шее. — Что, Сириус? Внезапно тонкие пальцы оказались на щеке светловолосого, погладили с хрупкой, ускользающей нежностью. А с разбитых губ сорвался какой-то тихий вздох, почти скулёж. — Сириус? — Римуса начало трясти во всем теле. Но он не успел отреагировать. Уже через секунду его лицо притянули к себе, вынудив столкнуться лбами. И губы Сириуса, такие холодные, влажные и грубые вцепились в рот Римуса с нечеловеческой жадностью. — Сириу… — выдохнул Луни, все тело вспыхнуло, задрожало, как лужа бензина при попадании малейшей искорки огня. — Сириус… Его снова заткнули: на этот раз более чувственно, глубоко и сладко. Все тело Сириуса приподнялось, чтобы привстать на корточки, повыше, на уровень Луни. И начать зацеловывать чужие губы, желанно завлекая за собой. Римус едва дышал носом, робел, и только после очередной секунды, затерявшейся в этом прикосновении, смог выдохнуть и разрешить самому себе сдаться. Он ничего не понимал уже. Только чувствовал, так много, черт возьми, чувствовал. Мурашки, дрожь и адреналин окутали его волной забвения. Гул сердца бил по барабанным перепонкам и делал тело ватным, размякшим, как плюшевую куклу. «Нельзя», «нельзя», «нельзя», злилось на него сознание. Но Римус наплевал на него, обхватив крепкими руками худенькую талию. Сминая пухлые губы в своих, изредка прерываясь на гулкие вздохи. Каждый изгиб тела брюнета был податливым, как лоскутки ткани. Таял в огрубевших ладонях, терся и выгибался. «Что мы делаем? Как это остановить?» Сириус, должно быть, думал о том же самом, дрожа от каждого нового прикосновения, дыша так сбивчиво, это походило на всхлипы. Стараясь не причинить боли, Рем усадил аккуратно парня на коленки, провёл ласково по волосам ладонью, согревая в руках. И Блэк решительно наклонился навстречу, цепляясь пальчиками за свитер, оттягивая его, извиваясь в полумраке желтоватого освещения. — С-сириус… — выдохнул наконец Люпин, глаза бешено изучали перед собой раскрасневшегося парня, ресницы которого трепетали. Тоненькая нить слюны все ещё соединяла их губы между собой. — Мы не можем, м-мы не можем… Блэк выгнул спину, столкнулся твердым стояком с чувствительным пахом Римуса. И эта волна разгоряченного возбуждения затуманила рассудок окончательно. — Никто не узнает, — прошептал Сириус в ушную раковину, отчего светловолосому пришлось сжать веки. Все тело наэлектризовалось. — Мы тут одни. Римус попытался включить рассудок, но, как только Сириус поцеловал его в мягкое местечко за ухом, эта битва была проиграна. Оба парня вцепились друг в друга губами, хватаясь за первые попавшиеся части тела. Пахи пульсировали, терлись так отчаянно, как в лихорадочном приступе. И Римус расплавился в гладкости мокрой кожи, в неровном дыхании и стонах, что вырывались из горла длинноволосого. «Так вот почему люди целуются». Впервые за семнадцать лет Луни по-настоящему понял, почему. Понял, отчего все так стремились лишиться девственности и завлечь девчонок с парнями в постель. Понял, почему его кожа так изнывала от одного только взгляда этих серых, живых и искренних глаз. Его сердце почти болезненно сжалось, но затем другой всплеск чувств прервал поток мыслей. Сириус потянул рывком свитер Луни, чтобы окончательно избавиться от мешающей ткани. Вцепился в потный, напряжённый пресс грабителя, прижимаясь все ближе и ближе, как к костру, согревающему в ночи. И их двоих уже было не остановить ничем. Сириус стягивал брюки и боксёры, освобождал разгоряченные тела от лишних слоев. И ощутить его пальцы на своём взбухшем, затвердевшем члене было подобно взрыву потухшего вулкана. Римус сбивчиво задышал, жмурясь и вздрагивая. Бёдра подстраивались под ритм толчков, моля и изнывая оттрахать чёртову руку. — Луни… — выдохнул Сириус, когда чужие ладони сжали мягкость круглых ягодиц. Брюнет направил пальцы вовнутрь, затрепетал от каждого проникновения, кусая плечи светловолосого, ахая и вздрагивая всем телом. Такой желанный и хрупкий: Римус не мог перестать смотреть на розовые, вздёрнутые соски, красноту щёк и липкие прядки волос во рту. Сириус был совершенством. Всем, о чем только можно было мечтать. Луни теперь дрочил оба члена рукой, целуя каждый миллиметр тела, до которого мог дотянуться. Целуя шрам на груди и ссадины. Впивался ртом в шею, позабыв напрочь о том, что мог оставить фиолетовые отметины в виде засосов. Он всячески сдерживал себя от криков неконтролируемого удовольствия. Как только Сириус опустился на член парня, медленно и осторожно, Люпин осознал, что был близок к завершению. Потому что оказаться внутри этих влажных, тёплых стеночек, было пределом любого блаженного чувства. Эти томительные, вибрирующие стоны с губ Сириуса вовсе не помогали. Слишком мокро, слишком горячо и незнакомо. Блэк захныкал в чужое ухо, двигаясь на Римусе все быстрее и решительнее. Выгибаясь и сталкиваясь своим членом с твёрдым прессом. Сам Лунатик едва мог пошевелить бёдрами, наслаждаясь каждой секундой новых и новых открытий. Поцелуи грязные, слюнявые и полные нужды. Руки Рема цеплялись за спину, исследовали бархат разгоряченной кожи. И уже не было в голове ни одной мысли, только: «Сириус, Сириус, Сириус». Вместе с бешеным пульсом, толчками и немыми криками. Член Блэка терся о чужой живот, изливался светлой жидкостью, посылая волну экстаза в продрогшее тело парня. Кончив, темноволосый только размяк в чужих руках, задыхаясь и постанывая от наслаждения. — Сириус! — наконец выдохнул Луни, отодвигаясь так, чтобы выйти и выпустить накатившее удовольствие. В глазах зарябило от такого сильного оргазма, что Рем затрясся всем телом. Зажмурился и выгнулся на локти, в поисках опоры. «Как же хорошо. Как же, мать его, хорошо». Лунатик мог бы жить в этом чувстве, раствориться в нем и задохнуться напрочь. — Луни… — Сириус повалился следом за парнем на пол, продолжая целовать в щеки, нос, губы. Не отпуская ни на секунду из своих рук. Пахнущий как смесь пота, влаги, трав и дурманящего секса. Настолько идеальный, что Римусу понадобилось время отдышаться прежде, чем он смог прийти в себя. И распахнуть веки. В прохладном пространстве реальности его ждала сияющая улыбка на губах заключённого. — Ахуеть, — усмехнулся Сириус, прижимаясь всем телом к чужому торсу. Глаза потемнели от долгожданного удовлетворения. — Ахуеть, Луни… Римус только спрятал лицо за ладонью и рассмеялся. Так глупо и искренне, это повлекло за собой заливистый смех темноволосого. Ласкающегося на его теле, как на тёплом покрывале. — Прости… — выдохнул Римус, чувство ужасающего стыда накатило слишком болезненно. Смех застрял в горле. — Боже, прости. — Все хорошо, — кивнул ему понимающе Сириус, словно убеждая: «Ты не причинил мне зла. Это был мой выбор». — Все хорошо, Луни. Люпин благодарно кивнул, утягивая парня в свои объятия, согревая и убаюкивая на груди. Дыхание обоих становилось размереннее, сердцебиение – спокойнее. Целуя темноволосого в макушку, лаская и усыпляя, Рем сам и не заметил, как начал погружаться в сон. Позабыв напрочь о жизни за пределами этой камеры. Позабыв о запретах и правилах. Позволив себе впервые за семнадцать лет по-настоящему ощутить жизнь. Вдохнуть ее и жадно ухватиться, как изголодавшееся дитя. Позволить ей забрать за собой в мир, где не существовало тревог. Только Сириус и его дыхание.

***

Проснувшись, Люпин не сразу осознал, где находится. Вокруг стоял запах сырости, бетонный пол леденил оголенную кожу, а в руках было так пусто, так непривычно холодно, как будто… Рем резко подорвался в сидячее положение и осознал: он был один в камере. Отброшенные брюки, свитер, ведро воды… И ни следа Сириуса. Только его помятая, багровая рубашка. — Нет-нет-нет… — ком истерики подкатил к самому горлу. И взгляд панически затуманился солёной жидкостью. — О, Сириус, нет… Брови поползли домиком на переносицу, пока глаза изучали открытую решётку камеры. И Луни в ужасе заставил себя подняться и посмотреть в кармане брюк ключ. Дрожа от осознания, что момент было не оттянуть. Это произошло. И это был самый настоящий конец для всех. — Нет-нет-нет… — Рем начал задыхаться, хватаясь за пустые карманы. Слёзы скатывались по щекам, но истерикой было уже не помочь. — Господи, какой идиот… Он даже не знал, к кому обращался из них двоих: каждая кость в теле заледенела. Хотелось выть и кричать, бежать на улицу и искать дурака. Но было уже поздно. Так глупо и так очевидно. Сириус просто хотел выжить. И чертов богатенький гений… У него прекрасно получилось. «Какой же ты слепой, Римус, Господи! Он же вернётся домой и сдаст тебя полиции. А ты, сука, продолжай собирать ему букетики как тупорылый школьник! Ведь Блэк потом не будет вспоминать тебя с тошнотой в горле и тереть в маслах фарфоровую кожу при мысли о твоём запахе бедности!» — Какой ужас… — Рем хватался ртом за воздух, натягивая трясущимися руками штаны, свитер. Спотыкаясь и глотая сопли, что теперь стекали по губам. — Господи, какой идиот… Какой же я идиот… Пространство камеры кружилось в удушливой тишине. Хотелось повернуть время вспять, ударить себя по голове, накричать. Но ничего уже нельзя было исправить. Римус рванул по лестнице, страшась того, что мог увидеть наверху. Но все ещё спали, за окном был ночной мрак и тишина. А входная дверь… была распахнута настежь, холодный ветер сквозняком продувал босые ноги. — Джагсон! Римус не знал, что ему оставалось делать. Только ворвался в комнату старшего, сотрясаясь от слез и самой настоящей паники. — Люпин? — тот включил прикроватную лампу, глаза слипались ото сна. — Т-ты… Какого? Ответ на свой вопрос он нашёл в громком, потерянном всхлипе. Рем сжался всем телом, хватаясь за сердце. — Только не говори, что… — глаза мужчины раскрылись от резкого пробуждения. Он сорвался с кровати в одних пижамных штанах. — Твою мать, идиот! Римус прижался к стене, как за опору, цепляясь и скатываясь вниз. — Я не в-выпускал… Это не я… Я н-не хотел… — Как давно он сбежал!? — грудь Джагсона бешено вздымалась, челюсти скрипели. — Я спрашиваю, как давно, идиота ты кусок!? Кулак грабителя ударил по стене, рядом с лицом Луни. — Я не знаю… — одними губами промямлил светловолосый. — Я тебя уничтожу. С этими словами Джагсон схватил куртку и, казалось, рванул куда-то на улицу. Вероятно, в жалких попытках найти сбежавшего. Это был конец. Это был самый настоящий конец. — Лунатик? — послышался сонный шепот. В дверном проеме появился Макс, беспорядок из копны светлых волос. — Что у вас тут… Что случилось? Он опустился на колени перед воющим в слезах другом. Попытался погладить по голове, привести в чувства. — Какой же идиот… — проскулил Люпин, ноги затряслись в гневе на самого себя. Слишком мало воздуха. — И я даже не могу з-злиться на н-него… П-потому что этот идиот ок-казался чертовым ген-нием! Он з-знал, что должен был сделать, чтобы спастись… Всегда знал! Как только я с-снял маску… Как только я показал сл-слабость и отвлёкся. Он з-знал, что влюбит в себ-бя. Он всегда знал. — Римус, мать твою… — осознал Макс, в ужасе пряча лицо за ладонями. — Римус, мать твою, что ты натворил? Луни только качал головой в неверии. И больше не было жизни в его сердце. Иллюзия испарилась так же быстро, как успела зародиться. Он был глупым ребёнком, которому доверили самое опасное дело. И он подвёл. Так глупо и наивно подвёл. — Простите меня… — прошептал Лунатик обессилено. И Макс ничего не ответил. Только прижал его в свои объятия, укрыл на мгновение от того ужаса, который последовал через несколько минут. Когда Джагсон вернулся с пустыми руками, а в комнате Сивого загорелся свет. Это был конец.