Mirrors / Зеркала

Видеть собственное лицо так, как его видит другой человек, оказалось странным опытом. Хуа Бинань редко снимал вуаль, и почти никогда не выходил на улицу, не закрывая лицо. Он настолько привык к тому, что его внешность не определяет, как его воспринимают, что теперь, столкнувшись с самим собой, не сразу понял, что происходит. Между тем, в голове было легко и приятно, а на сердце, впервые за долгое время, не ощущалось тяжести. Как будто все тьма и боль, с которыми он мирился, с которыми он просыпался и засыпал, в одно мгновение стёрлись, словно ничего этого не было. Как будто всё это ему приснилось. Ещё мгновение — и он увидел самого себя со стороны, как если бы его сознание переместилось в прошлое, и он имел возможность наблюдать, какой была его жизнь в павильоне Тяньинь, когда его мать ещё была жива, а его отец не обезумел. Ещё один скачок сознания — и вот он впервые видит учителя Чу таким, каким он был в его памяти. Одинокий заклинатель в белоснежных одеяниях помогает ему получить доступ в библиотеку, выбирая его своим учеником. Хуа Бинань тогда ещё не знает, что Ваньнин поступает так не из жалости к самому слабому, а действительно верит в него. Хуа Бинань закрыл глаза, понимая, что не хочет видеть, что последует дальше. Более того — он не хочет, чтобы это увидел Чу Ваньнин. Он надеется, что Ваньнин никогда не узнает, кем его тихий неспособный ученик станет в будущем. Шум собственного сбитого дыхания, казалось, оглушал — а затем лекарь Хуа понял, что это не он так тяжело дышит. Во рту разлился металлический привкус крови и слёз. Он попытался вцепиться в собственные ладони ногтями, чтобы заземлиться, но было слишком поздно — энергия Чу Ваньнина свободно перетекала в его тело, курсировала по его меридианам, наполняла его память, восстанавливая забытые фрагменты, а его собственная энергия напоминала талую воду, выходящую из берегов. Видел ли Чу Ваньнин всё то, что видел Хуа Бинань в этот момент? Чувствовал ли он всё то же, когда вновь переживал события прошлого? Между тем, его память снова сместилась. На этот раз в ней отразились разрозненные фрагменты воспоминаний, которые он никогда не видел прежде. Дворец Ушань, возвышающийся среди снегов, словно исполинский тёмный храм. Чу Ваньнин на коленях в одеждах не по сезону, его лицо белое от холода. Снова Ваньнин — на этот раз, в покоях Тасянь-цзюня, на грани жизни и смерти, сломленный физически и морально, молящий убить его, более не владеющий своим телом. Ваньнин — в павильоне дворца Ушань, ставший тенью самого себя, молчаливый и отстранённый, лишённый гордости и сил, низведённый до статуса наложницы Чу. Хуа Бинань зажмурился, пытаясь остановить, казалось, нескончаемый поток больных, тёмных воспоминаний. Он был во дворце Ушань в то время, однако почему-то не помнил то, как Чу Ваньнин страдал. Он ведь был совсем рядом, он мог бы повлиять на его судьбу, в конце концов — попытаться спасти его, или хотя бы облегчить его участь. Он ведь был мастером Ханлинем, правой рукой императора Тасянь-цзюня. Из тени он управлял миром заклинателей, однако то, как жил Чу Ваньнин, оставалось почему-то на периферии его восприятия. Ваньнин и его страдания его не занимали. Теперь же все те чувства, что были скрыты, он проживал впервые — так, словно только теперь его сердце научилось чувствовать. До сих пор он думал, что подвёл Ваньнина, позволив ему погибнуть от руки императора. Однако правда заключалась в том, что он позволил Ваньнину жить в аду все эти годы во дворце Ушань. Позволял ему страдать, утешая себя, что Ваньнин выбрал этот путь самостоятельно. Однако, даже если это был выбор Ваньнина, Ханлинь Шеншоу под силу было вмешаться, но он ничего не сделал. Будучи единственным, кто мог что-то изменить, он бездействовал. Тёмная злость на самого себя превратила плавный поток энергии в кипящий жар. Хуа Бинань сцепил зубы. В то же время, он ощутил, как энергия Ваньнина вплавливается в его, успокаивая бурю. Ощущать его под своей кожей таким образом было интимней, чем осязание, и ближе, чем когда-либо было бы возможно сблизиться двум людям, обладающим духовными силами. Обнажённые чувства перетекали из сердца в сердце, и тела узнавали друг друга не через желание, а в слиянии энергий, продолжающих связывать их незримым единым потоком. Прошла целая вечность, прежде чем лекарь Хуа сумел обрести равновесие. Он открыл глаза, и с удивлением обнаружил, что Чу Ваньнин лежит у него на руках, опустив голову ему на грудь. Его дыхание было сбитым, а лицо горело несмотря на холод кожи. На лбу проступила холодная липкая испарина. — Ваньнин? — лекарь Хуа бережно опустил Ваньнина на пол так, чтобы тепло жаровни согревало его холодные руки. — Очнись… Учитель Чу… Он боялся мгновения, когда Чу Ваньнин придёт в себя, потому что знал, что тот мог увидеть в его памяти. Наверняка он теперь понимал, кем на самом деле был Хуа Бинань, и это знание могло стать началом непримиримой вражды. В то же время, он пониимал, что Ваньнин теперь не сможет навредить ему, не навредив себе — теперь они были энергетически связаны, и эту связь невозможно было разрушить. Обратного пути не было. — Очнись, — снова повторил лекарь Хуа, на этот раз настойчивее, касаясь плеча Чу Ваньнина. От телесного контакта его меридианы затопило новой волной энергии — чистой и яркой, словно жидкое пламя. Хуа Бинань нерешительно отстранился, осознавая, что никогда прежде не испытывал подобного. Та сила, которая сейчас наполняла его тело, была совсем не похожа на демоническую ци костяных бабочек. И в то же время она казалась ему смутно знакомой, как, бывает, кажутся знакомыми черты собственного отражения в зеркале, напоминая мать или отца… Отца?.. Мысль о нём заставила лекаря Ханлиня Шеншоу застыть в растерянности. Его демоническое ядро переродилось во что-то совершенно иное, даруя ему силу, не сопоставимою с чем-либо знакомым. Силу, схожую по своей природе с энергией Му Яньли — чистый неудержимый стремительный поток. Хуа Бинань недоверчиво покосился на Чу Ваньнина, не понимая, как такое могло произойти. Он знал его ещё из прошлой жизни, но не догадывался, что он обладал энергией бессмертных божеств. Значит, вот каким образом ему удалось в последнем бою призвать Цзюге, даже лишившись духовного ядра… Каким-то образом божественная природа энергии Чу Ваньнина не только возобладала над демонической, но и усилила божественное начало лекаря Хуа, доставшееся ему от отца, затмив собой энергетическую природу костяных бабочек, унаследованную от матери. Ханлинь Шеншоу никогда не думал о себе, како сыне своего отца, но теперь ему бы не удалось скрыться от уродливой правды — он принадлежал не только к клану дегу, но и был кровным потомком безумного главы павильона Тяньинь. Об этом мало кто знал, и сам Бинань предпочитал скрывать свое происхождение, однако теперь правда открылась вновь. Ресницы Чу Ваньнина задрожали, а затем слегка затуманенный взгляд феникса остановился на лице лекаря. — Ты — мастер Ханлинь из дворца Ушань, — прошептал он хрипло. — Всё это время это был ты. Два мира, три имени, один человек. Хуа Бинань не смог бы теперь отрицать очевидное, даже если бы хотел. Ваньнин видел его воспоминания. Он знал, кто перед ним — так же, как Бинань знал обо всём, что пережил Ваньнин во дворце Ушань, словно всё это произошло с ним. Он не знал, что ответить, а потому просто молчал, удерживая взгляд Чу Ваньнина. — Тебе нечего сказать, — Ваньнин вздохнул. — Одного не могу понять, зачем было возвращать меня к жизни? Ты знал, что я обо всём узнаю, но всё равно сделал это. Думаешь, то, что ты сотворил, сойдёт тебе с рук? Хуа Бинань прищурился: — Если ты причинишь мне вред, пострадаешь сам. Не веришь — попробуй. — Значит, в этом был твой план? Думаешь, я испугаюсь погибнуть? Скорее, я заберу тебя вместе с собой, — Чу Ваньнин продолжал неподвижно лежать, глядя на Бинаня взглядом, в котором невозможно было ничего прочитать, но его голос, лишённый эмоций, неяркий и холодный, отдавался в Бинане тоской, от которой его самого начинало мутить. — Я не считаю, что ты боишься погибнуть, — лекарь Хуа покачал головой. — И, если тебе интересно, нет, связать нас не было моим планом. Я противился этой идее, и до сих пор читаю, что это было ошибкой. — Ты не смог бы обманывать меня вечно, — вздохнул Чу Ваньнин. — Всё рано или поздно вышло бы наружу. Ты лишь отсрочил бы неизбежное. Сейчас я единственный, кто знает правду о тебе, и о том, что произошло в первом мире, но ты больше не сможешь меня убить. Теперь, когда моя энергия восстановлена, я приложу все силы, чтобы тебя остановить. Ты ответишь за всё, что совершил. Но прежде ответь на один вопрос — почему? Хуа Бинань обречённо закрыл глаза. Он знал, что к этому всё придёт. Чу Ваньнин никогда не примет сторону костяных бабочек, даже став одним из них. Он сделает всё, чтобы разрушить его планы. — Моему народу здесь не место. Это единственный способ вернуться в наш мир, — ответил Хуа Бинань то единственное, что мог, однако теперь по какой-то причине ему сделалось не по себе от такого обьяснения. Он знал, что зашёл слишком далеко, и был готов зайти ещё дальше в будущем. Почему же раньше он засыпал и просыпался без угрызений совести? Что изменилось теперь, что он чувствовал самого себя чудовищем, которое не остановится ни перед чем? Стыд. Понимание, что раскаяния не существует — вместо него лишь пустота его пути, в котором не было места настоящей жизни. Хуа Бинань был рождён стать инструментом отмщения для своего народа. Он никогда не задумывался об иной судьбе. Всякий раз, когда в сердце его рождались сомнения, он вспоминал лицо своего обезумевшего отца, использовавшего тело Хуа Гуи как источник силы, сожравшего её плоть, подобно шакалу, в надежде исцелиться. Таковы были люди. В поисках власти и силы они пожирали другие виды, и даже себе подобных. Брат убивал брата, возлюбленный свою любовь, ученик учителя. Бесконечная алчность порождала монстров, а Хуа Бинань лишь принял правила этой игры. Не он придумал их. — Ты не знаешь, почему, — заключил Ваньнин, и в голосе его наконец проступила печаль, настолько глубокая, что, казалось, сердце его разбито. — Видимо, никто не знает. Лекарь Хуа молчал. Он не понимал, что ответить, потому что Ваньнин был прав. Он оказался втянут в чужую историю мести — был одной из невинных жертв, оказавшихся между жерновов, запущенных Бинанем. — Ты всё ещё можешь остановиться, — Чу Ваньнин внимательно смотрел на Бинаня, словно пытался найти ответ в его глазах. — Ещё не поздно. В этом мире ты не совершил ничего дурного. Отступись. Хуа Бинань медленно покачал головой, а затем незаметно направил энергию в левую руку, и одновременно коснулся ладонью плеча Ваньнина. — Слишком поздно, шиди. Чу Ваньнин осознал, что его усыпляют, слишком поздно, чтобы что-то предпринять. Его энергия, теперь связанная с энергией Хуа Бинаня, легко поддавалась манипуляциям. Мгновение — и он тяжело опустился на циновку. Веки его плавно закрылись, лицо сменило холодное выражение на умиротворённое спокойствие. — Слишком поздно, — повторил Бинань, укрывая Ваньнина тёплым шерстяным одеялом. Он должен был поторопиться, чтобы успеть в Цайде до того, как откроется разлом в Царство Мертвых. Чу Ваньнин будет спать достаточно долго и крепко, и не сможет вмешаться.