interlude

      Излюбленная ранее тишина сейчас пугает как никогда.       Простейшая из всех возможных ролей — стой и жди, ничего сверх — даётся с трудом, едва вообразимым человеческим мозгом. Стой и жди, пока здесь не покажутся раненые. Стой и жди, пока твои навыки не пригодятся. Стой и жди — пока другие принимают бой, получают увечья и, вероятно, гибнут на нижних этажах. Стой и жди, пока где-то за спиной обломками высоток осыпается мир.       Третья по счёту сигарета подходит к концу. Сёко стряхивает пепел на тротуар и устало потирает глаза: каждый вдох, каждый отстук сердца, каждая секунда влекут за собой всё более и более мрачные мысли. Но не ей жаловаться. Она в безопасности — относительной, конечно, и всё же, — её берегут лучшие творения директора. У остальных такой привилегии нет. Есть техники, есть боевой опыт — хватит сомневаться.       Где-то там, среди переплетения лестниц и коридоров, сейчас находится Нанами. Как бы сильно ни хотелось отключить чувства, Сёко не может. Тревога шипастыми лозами сдавливает грудную клетку, заставляет кости трескаться и вонзается в лёгкие, лишая возможности сделать полноценный вдох. Вероятно, она нагнетает. Он всегда возвращался, всегда, невзирая ни на сложность задания, ни на длительность, — этот раз не должен стать исключением.       Не должен — однако мысль обрывается, втоптанная в асфальт пятном окурка.       Сёко не может объяснить. Ноги сами несут её в сторону станции, вниз, огибая препятствия по наитию. Звуки сливаются в неразличимый шум — крик директора, топот проклятых трупов и цокот собственных каблуков, — все их затмевает стук сердца, которое угрожает пробиться наружу. Неведомый, несвойственный порыв завладевает телом; она не разбирает дороги и не думает ни о чём.       Одно-единственное имя слепит глаза светом ламп.       Это не тревога, это не паранойя — это предчувствие. Иного оправдания безрассудству не находится; разум возвращается к Сёко короткими вспышками, пытается осмыслить, но вновь разбивается о глянец плитки, пока не... Пока она не встретит свой конец от какого-нибудь из проклятий? Не заблудится, не выбьется из сил? Логики нет, надежда утекает сквозь пальцы — полагаться можно лишь на везение. Один крохотный шанс против девяносто девяти вариантов провала.       Один силуэт на противоположной стороне перехода — всё или ничего.       Обдумывать собственные действия уже поздно. Скорость смазывает очертания, в которых глаза угадывают человека: тот переваливается с ноги на ногу, выжимая остатки сил на каждый шаг, с изувеченной половиной тела. Это может быть ловушка — видоизменённый или вовсе проклятие, но она уже ничего не сделает. Лодыжку сводит судорогой, и Сёко спотыкается, пролетая несколько метров вперёд. Судьба, как всегда, иронична. Только один взгляд отделяет её от вердикта.       Помни о смерти. Не забывай жить.       — Нанами... — но ответа не следует.       Она стискивает зубы и поднимается, пусть тело и просит пощады: локти горят, колени саднит, судорога ослабевает, так и не отпуская до конца. Сёко тоже не отпускает — цепляется за здоровое плечо и тянет Нанами, вынуждая развернуться. Увиденное прогоняет по коже дрожь; в ходе практики она сталкивалась со многим и никогда — со многим на теле кого-то близкого. Обширный ожог, пустая глазница. Отсутствующий взгляд, который избегает её.       Слов не находится. Выдох застывает на губах холодом печали. Ладонь едва ощутимо ложится на обугленную кожу — потребуется почти полный резерв и не одни сутки, но гарантии, что прежний вид вернётся, нет и не будет. Эта рана куда глубже, чем заметно глазу. Можно купировать симптомы, можно выложиться до обморока и нарастить утерянное, однако очаг так и останется тлеть глубоко в душе. Ей это не под силу.       Запястье оплетает осторожная хватка. Сёко чувствует, как руку хотят отвести, и переводит взгляд на уровень чужого, выражая безмолвное «даже не думай». Нанами дёргает углом губы в улыбке — разом и нервно, и искренне, — их уровень взаимопонимания всегда выходил за достижимые разумом границы. Она знает, что он собирался сделать до её появления. Он — знает, что она собирается делать дальше. Схватка — эта ли, другая, несвершившаяся, не важно — заведомо проиграна.       Излюбленная обоими тишина сопровождает их на пути домой.