Видимость присутствия

      Ёнджун кутается в плед и поджимает ноги, пялясь слезящимися глазами в яркий монитор ноутбука. Уже битых пять часов он сидит с докладом и презентацией, не сползает со стула и всё старается поскорее закончить, однако снова и снова попадает впросак: то не сходится и это не сходится, информация старая либо слишком новая. Бред. Чхве ненавидит собирать по кускам то, что никто другой не собрал в единое целое до него — зачем вообще тему такую дурацкую взял? Вот кто его просил в момент оглашения руку поднять?       Зябко. Всё же прикрывая болящие от монитора глаза, юноша ругается себе под нос. Наверное, он оставил открытой форточку на кухне или не до конца прикрыл балкон. Чёрт его знает. Находиться одному в квартире слишком холодно и неуютно, и сколько бы времени ни прошло, Ёнджун так и не сумел привыкнуть к отсутствию Юнги под боком — как-никак тот всё равно приносил больше тепла, даже если лежал где-то на диване в своём извечном апатично-депрессивном состоянии. Чхве скучает. Так сильно, что перед сном продолжает желать доброй ночи пустоте. А всего лишь пара месяцев прошла с ухода Мина. Пара, блин, месяцев. А может и то меньше — время тянется невыносимо.       Словно кусок сердца оторвали и с собой забрали.       В подъезде раздается тихое копошение, оканчивающееся минутной тишиной. Чхве не придаёт этому никакого значения, фырчит, подобно ёжику, и вжимает голову в плечи, недовольный всем, что происходит вокруг. Будь его воля, он бы давно закинул ноутбук куда-нибудь подальше и лёг спать, но последнее время учёба становится чуть ли не единственной причиной барахтаться в мире. Сначала учёба, потом несколько часов с друзьями, потом снова учёба — и так по кругу.       Ключ попадает в замок с первого раза, и Ёнджун оборачивается в темноту коридора, который виден ему лишь маленьким клочком из-за стен. Неужели Субин умыкнул ключи, чтобы в какой-либо день нагрянуть с сюрпризом? Что ж, не тот день выбрал.       — Субин? Эй, ты, засранец, чего припёрся? — повышает голос Чхве и нехотя выбирается из своего кокона, чтобы пойти и надавать тумаков незадачливому одногруппнику, однако в ответ раздаётся совсем другой голос:       — Неужели ты ключи ему отдал? — ворчливо интересуется невидимый, но ужасно родной человек, и свет в коридоре, наконец, зажигается. Юнги неторопливо стряхивает с куртки снежок и оборачивается к соседу, смеряя его оценивающим взглядом. — Ты так похудел, словно тебя никто здесь не кормил и не поил.       Приоткрыв рот и забыв его закрыть обратно, Ёнджун рассматривает топчущегося на месте Мина, не верит глазам и несколько раз моргает из-за этого, щурится болезненно, пропуская мимо ушей все «старческие» причитания Юнги, и делает несколько робких шагов из комнаты. От куртки старшего тянет холодом и почти выветрившимся сигаретным дымком, в чёрных отросших волосах тают последние снежинки, которые смогли пережить и подъезд и лифт. Юнги кое-как стягивает с себя ботинки, трёт нос, покрасневший от мороза, и устало поднимает голову, одаривая соседа пустым, ничего не значащим взглядом.       — Чего завис? Неужели я совсем на себя стал не похож, а? Скажешь что-нибудь про это — побью, честное слово, — он бледный, болезненный, однако будто бы совсем-совсем другой. Несуществующий, померкший, но в другом образе. Ёнджун множество раз видел Юнги в самых худших его состояниях, да только сейчас никак узнать не может. Нечто новое, неизведанное, не встречавшееся.       Но такое родное, такое тёплое, болезненно близкое.       Неуверенно шагнув вперёд, Чхве вновь тормозит, затем плюёт на всё и, в два шага преодолев остатки расстояния, врезается в Мина, мгновенно виснет у него на шее и утыкается в него, прижимается близко-близко. Пошатнувшийся Юнги чудом ловит баланс, крепко обнимает друга и выдыхает чуть спокойнее — а он-то думал, что всё, Ёнджун совсем с ума сошёл и его не признал.       — Ты, придурок, просто свалил от меня и даже не попытался предупредить! — отойдя от своеобразного шока начинает Чхве и сразу же хлопает соседа по лопатке, отрывается от него, хватает за плечи и практически встряхивает, пока старший нисколько не сопротивляется. Ёнджун не злится — давно уж простил, — но предъявить всё же обязан. — Я так переживал, что был плохим соседом, что сделал что-то не так, что тебе моя персона докучает, а ты… Хоба, и вернулся! А-а-а… Что с тебя взять!? Ты как будто похорошел и при этом стал хуже в разы! — как Ёнджун начал, так закончить теперь не может. В нём столько слов скопилось, столько информации, столько впечатлений — всё не уместить в один монолог. Да и про Юнги послушать хочется, обнять его крепко, прижиматься к нему дольше, чем минута в коридоре. Дышать им, греться рядом с ним. — Ты надолго? Пожалуйста, скажи, что возвращаешься! Умоляю, я хочу, чтобы ты вернулся! Мне так тебя не хватает…       Его голос обрывается, слова застревают в горле и остаются там комом отчаяния. Глаза напротив не выражают ничего: они безнадёжно пусты, как и раньше, и столь же отстранённы, столь же непонятны. В них нет никаких чувств. Два бездонных чёрных омута, в которых задохнуться можно на раз-два. Ёнджун к этим глазам прикован цепями тяжёлыми, неподъемными. Он в них влюблен, хоть эта любовь и абсолютно платоническая.       Ему их не хватало. Их и самого Юнги, такого тихого, апатичного, немного только агрессивного. Хёна. Брата старшего.       — Я на совсем, — наконец проговаривает Мин, не смея вырываться из чужих рук. — Теперь точно на совсем. Ты ещё взмолишься, чтобы я уехал куда-нибудь, не волнуйся, — улыбки у него не выходит, однако даже этого хватает, дабы сердце Ёнджуна всеми красками мира вспыхнуло.       На совсем! Поддаваясь очередному порыву, Чхве вновь обнимает Юнги, вновь его сжимает в своих крепких руках, и только в голове просит, чтобы это всё не оказалось сном. Холод отступает, вылезает нехотя из захваченного тела, отпускает напряжённые мышцы и даёт лёгким расправиться в полном объёме. Квартира будто бы с каждой секундой начинает нагреваться, комнаты заполняются теплом, тишина отступает под гнётом совсем иного спокойствия. Ведомый за запястье Мин оказывается на диване, молча наблюдает за тем, как Ёнджун суетится на кухне, то и дело что-то приговаривая. Он ничего не говорит, не останавливает Чхве и только в нужный момент тихонько встаёт с места, приближаясь к застывшему другу.       — Прости, — глухо шепчет, приподнимая руку, но боясь коснуться.       Ёнджун прячет лицо в ладонях, понимая, что плачет без веской причины, и немного отворачивается, чтобы его слёз не было видно. Пустяки, он справится. Его просто накрыло, вот и всё. Извечно холодная кисть всё-таки бережно ложится на плечо, пальцы несильно сжимаются, и Чхве тут же теряет остатки самообладания, оседает на пол, на колени, и уже в голос рыдает, пока Юнги, такой же бесшумный и бездушный, сидит рядом, не сводя чёрных глаз.       — Я думал, что никогда тебя… больше не увижу… — между всхлипами жалуется Ёнджун, ревностно трёт глаза запястьем, но не поворачивается. Совестно за слабость, за дурацкие слёзы, которые нескончаемым потоком текут по щекам. — Я думал… что это… конец…       В ответ не раздаётся ни одного звука. Опуская голову, Мин рассматривает кухонный пол, чуть треснутый, затёртый до невозможности. Безмолвный и холодный, как и сам Юнги. Внутри сжимается то, что называют сердцем, да только это сжимание никак на юношу не действует. Он не чувствует. Или не хочет чувствовать — кто же его знает? Мину хочется что-нибудь сказать, как-нибудь утешить, однако разум выдаёт слишком скудные фразы, которые смогут привести к ещё большей истерике. «Ну смотри же, я живой. Пока что». «Мог и не увидеть больше». «Не всё закончено, впереди множество сюрпризов». Разве такое спасёт от слёз? Разве Ёнджун не стукнет хёна за сказанное?       — Прости, — повторяется Юнги, ощущая себя застрявшей пластинкой. — Правда, прости.       Чхве отталкивает Мина от себя — несильно, более показушно, — мотает головой и встаёт, стирая остатки слабости с щёк и губ, снова начинает суетиться и вскоре уже достаёт кружки для чая, перешагивая несколько раз через так и сидящего на полу Юнги.       — Постой, — говорить или не говорить? Сделать всё без слов, не вдаваться в подробности? Или же в лоб сказать всю правду? Что делать? Юнги перехватывает друга за рукав худи и заставляет посмотреть на себя. — Доставай коньяк из пакета в коридоре.       Ничего не спрашивая, младший уходит и возвращается спустя несколько секунд, немного непонимающе приподнимает бровь, как бы спрашивая, однако Мин на это отвечает густым молчание: сам забирает коньяк, достаёт стаканы и отходит, поворачиваясь спиной. Он буквально перенимает изначальные заботы Чхве, и тому остаётся только присесть на ближайший стул. В квартире тепло. Больше не зябко. Однако напряжённо до искр во всех розетках, до звёздочек в глазах. Существо внутри Ёнджуна, скребущееся в груди изо дня в день, вновь начинает царапаться своими неприятными когтищами, но теперь юноша ощущает весь спектр боли — не крохотную частичку, не маленький отрезок, а весь калейдоскоп красочный, будто появление Юнги открывает громадные железные ворота и выпускает все чувства, которые Чхве так старался запрятать подальше. Тошно и тяжело.       Стакан опускается на стол перед юношей. Мин тормозит несколько секунд, хмурится немного.       — Не чокаясь.       У Ёнджуна ничего не трясётся в волнении, но стакан оказывается для него неподъёмным, словно в него налит отнюдь не коньяк, а расплавленный свинец. Почему-то юноша быстро понимает, к чему относятся слова, и сглатывает быстро возникшую сухость во рту, распахивая глаза так широко, что Юнги отворачивается, лишь бы реакции не видеть. Сам он ничего не чувствует. Всё притуплено. Мозг не работает под увеличенной дозой антидепрессантов, и потому Юнги может изобразить что-то похожее на эмоции.       — Мама. Вчера.       Обрывочные фразы, односложные предложения. Мин выпивает залпом и ставит пустой стакан на стол. Не морщится вовсе — только становится задумчивее, в себя погружается, снова анализирует. Коньяк — горечь на языке, терпкое послевкусие, жар в глотке. Коньяк — последняя надежда Юнги опомниться и взять хоть толику грусти из внутренних ощущений. Раскрутить, пожалеть, расплакаться и сказать, что скучает по маме, по её улыбке и её тихим словам в тёмной комнате, когда за окном давно уже шепчет свои сказки ночь. Слёзы не идут, не увлажняют глаза; Мин устало прикрывает веки и садится за стол, ориентируясь на ощущения. Столешница шершавая, холодная. Откуда-то тянет небольшой сквозняк, еле заметный, ощутимый самыми кончиками пальцев. Будто пытаясь его ухватить, Юнги сжимает пальцы, однако ничего от этого не получает. Пусто. И в руках и в душе.       — Мне жаль, — на выдохе произносит Ёнджун, наконец осознавая произошедшее. Он искоса смотрит на друга, спокойного донельзя, безэмоционального, и нисколько его не винит. — Ты можешь мне выговориться, я выслушаю.       — Незачем, — эхом отзывается Юнги, открывает глаза и чуть кривит уголком губ, пытаясь сделать подобие улыбки. — Мне нечего говорить по этому поводу. Если я скажу, что думаю, ты сочтёшь меня умалишённым.       — Все мы немного двинутые, — по привычке протестует Чхве и тут же прикусывает язык. Насколько это уместно? — Извини.       — Хватит, — хмыкая, Юнги вновь наливает коньяк и откидывается на спинку стула, проводя языком по верхнему ряду зубов. Привкус прошлого притупляется, отходит всё дальше и дальше. Парня мало заботит то, что происходит с ним. Его вообще мало что заботит последнее время. Мир становится совсем неправильным, искажённым, и Мин теряется в одинаковых лабиринтах сознания, натыкаясь на стены в слепом безразличии к окружению. Он как мышка в лабораторных условиях. Серая и облезлая, годная для экспериментов, но не для жизни. — Я рад, что она ушла. Нет, постой, — сразу осекается Юнги, замечая подозрительную сосредоточенность, вспыхивающую в глазах Ёнджуна. — Рад, потому что она сама этого хотела. Последние несколько недель боли мучили её постоянно, изо дня в день. Она страдала и просила небо забрать душу поскорее, — со вздохом Мин опрокидывает ещё один стакан в себя, пальцами зачёсывает отросшие волосы и скашивает глаза на друга. — Ты же знаешь, я в это всё божественное и вряд ли существующее не верю, но она верила, поэтому, надеюсь, ушла со своей верой и в полном спокойствии. Мама хотя бы больше не мучается. Ей легче.       Холод замирает под потолком, копится в лампочках и смешивается с электричеством, отправляясь по проводам прочь. Топая босыми пятками по полу, Ёнджун подбирается к окну и полностью его закрывает, чтобы ниоткуда больше не тянуло, возвращается на пригретое место, подкладывая ногу, и замирает в ожидании. В его голове миллион вопросов, однако сейчас задавать их нечестно, нерезонно, отвратительно. Хочется Юнги отругать, постучать по голове бедовой и ещё раз крепко-крепко обнять, дабы показать, что старший не один в этом мире, да только пока что тело не особо желает двигаться, становясь тяжелее от алкоголя.       Мин сейчас кажется таким близким и таким далёким, что Чхве начинает сомневаться в правде происходящего. Может, он уснул за презентацией? Может, всё нереально и мозг подсовывает долгожданную встречу, как совершившееся событие?       — Почему ты перестал мне писать? — всё-таки срывается с губ сокровенная обида, и глаза напротив вновь поднимаются к вопрошающему.       — Я никому не писал после того сообщения, — Юнги говорит это как само собой разумеющееся, и от такого отношения становится лишь обиднее.       — Именно поэтому я и спрашиваю, почему ты перестал мне писать. Мне не важно, кому ты ещё написывал. Мне важно, почему ты замолк в нашем диалоге? Я думал, что ты совершил третью попытку уйти из жизни и она у тебя оказалась удачной. Почему, Юнги? Какое зло я тебе сделал?       Молчание. Слышно только, как где-то за окном проезжают машины по двору, как где-то в подъезде начинает работать лифт. В глазах Юнги нет ответа. В них ничего нет. Впрочем, как и всегда… Чего ждёт Ёнджун, на что надеется? Он так скучал по этим глазам, а сейчас ненавидит их безмолвие и непонятливость. Всем своим нутром ненавидит, всем существом, которое в очередной раз начинает царапать в груди и сжимать лёгкие до маленьких камушков, не способных дышать.       — Прости, Ён…       — На все вопросы «прости». Скажи что-нибудь другое, я умоляю. Мне нужно… Я просто хочу снова тебя понять! — вновь вырывается изо рта. Чхве сжимает кулаки, не обращая внимания на настороженность собеседника. Тоска сменяется злостью, несмотря на беспочвенность претензий. — Ты вернулся, а я даже коснуться тебя не могу, хён! Не могу, потому что не узнаю тебя. Я каждый день ждал, всё время видел среди толпы твоё лицо, а ты мне… «Прости». Нифига себе. Да что происходит? Почему ты резко отдалился? Почему я стал для тебя никем? Почему ты забыл… про меня? Что я сделал не так, а?       Ёнджун забывает о чужом горе. Забывает о смерти, о боли, о тоске. Его пожирает изнутри обида, волнение, тревога. Он в себе не разбирается, себя не понимает — а может, не хочет понять? Ждёт ответов, но тщетно; бьёт кулаком по столу разгорячённо и, сложив руки, утыкается в них лбом. Чувство — комок электричества и холода, комок грязи, ненависти к состояниям пограничным. Чхве не осознаёт, насколько запутался и перепугался. Никогда такого не испытывал, не знает, как себя вести надо. Ему тошно и тяжело, как было несколько минут назад. У него больше нет сил.       Нет сил, нет желания, нет воли.       — Ты чувствуешь за нас обоих, — лёгким ветерком, сквозняком робким проносятся чужие слова, и Ёнджун от них съëживается, обхватывает голову руками. Юнги неподвижен и вновь тих. Он сосредотачивает внимание на подрагивающих пальцах младшего, на его ломких волосах, на напряжённых плечах. Охватывает образ полностью, целиком, впитывает его состояние и слабо, почти неощутимо, касается обветренной кожи ледяными пальцами. — Ты всё ещё остаёшься моими чувствами, моими переживаниями, моим волнением. Ты — сосредоточие меня. Я же твоя часть, отколовшаяся и упавшая, но столь заботливо возвращённая на место, что я всё никак отблагодарить тебя не могу. Прости, Ёнджун. Я правда хочу принести тебе сотни тысяч извинений, да этого не хватит никогда. Виноват во всех аспектах, всегда, в любую секунду каждого дня. Виноват и за то, что ты чувствуешь за меня и из-за меня.       — Заткнись! Просто заткнись! — почти что воет Чхве в сгиб локтя, жмурится сильно-сильно и руку одёргивает, чтобы холодом не обжечься. Боль раздирает его изнутри, рвёт на тонкие лоскутки, и юноша справиться с этим никак не может. — Я не могу… поверить. Не могу поверить, что ты вернулся, что ты сидишь здесь. Но полностью перегоревший. Совсем, Юнги. В тебе ничего нет.       Слова ядовитые, ранящие, зато сколь правдивые?       — И я ничем не смог помочь? Я оказался для тебя бесполезен? — не сдаётся Ёнджун, зажимаясь с каждой секундой сильнее. Почему его мысли меняются, вихрями носятся в голове? Почему он прыгает от темы к теме? Почему… чувствует за всех? — Ты перестал мне писать, не стал мне звонить. Ты меня не предупредил, ты ничего мне не сказал, ты ко мне не пришёл. Неужели, хён, я правда такой негодный друг? Неужели ты захотел так от меня отказаться? Ты же…       — Кому-то больше не наливать, — усмешкой бесцветной перебивает Мин и встаёт со стула, на секунду отвлекаясь на часы. Время не детское, всем хорошим мальчикам пора спать, а не ругаться на кухне с коньяком и уж тем более не выяснять отношения в таких мелочах. Юнги мышкой обходит стул Чхве — замедленно, чтобы не вспугнуть, — касается подрагивающих плеч младшего и через миг сжимает на коже пальцы, упирается в свои руки и буквально повисает на юноше, который тут же начинает недовольно бодаться и выбираться из под хрупкого тела. — Ты стал нежным мальчуганом. Это Субин с тобой сделал? Я ему предъявлю, честное слово. А то похудел, раскис, стал философствовать и витиевато говорить. Не-не-не, на меня не равняйся, беспредел.       Повторяя «Отстань!» сотню раз, Ёнджун выворачивается из под Мина, отталкивает его и покрасневшими глазами злобно зыркает, не выдерживает, соскакивает с сжатыми кулаками, но вместо удара только ногой на месте топает, как маленький ребёнок. И Юнги внезапно начинает смеяться. Еле слышно, почти незаметно. Всего за миг Чхве теряет и злость, и обиду, и желание вмазать хорошенько по голове собеседнику; лицо становится озадаченным, неловко-растерянным, и Юнги, выхватывая этот момент из застывшей тишины, берёт младшего за запястье и утаскивает на диван, сразу же обнимая за плечи и утыкаясь в футболку носом.       — Ай, да что с тобой делать! — ноет отошедший Ёнджун, да только вновь сконцентрировать внимание на комке чувств не может. Ни распутать, ни понять — не важно уже, бесполезно, потом займётся. Прижимаясь крепче к хёну, он вдыхает глубоко, всей грудью, и уже спокойнее начинает: — Я слишком сильно переживал за тебя и накручивал себя. В моей голове всегда столько мыслей было, что я не знал, куда деться. Вечно сравнивал ситуации, искал подвоха, ждал от тебя сообщений, звонка. Я просто хотел, чтобы ты со мной разговаривал, со мной делился тем, что творилось в голове. Ты пойми, Юнги, мне страшно было. И есть сейчас. Ты для меня семья. Не знаю, как я для тебя, но ты для меня как старший брат, как желание существовать, как тепло в квартире. Без тебя в комнатах пусто. И здесь тоже, — он кое-как показывает на грудь, в область сердца, и выдыхает. — Я готов чувствовать за нас двоих, но только с одним условием: ты не будешь больше так поступать.       «Как так?» — хочется задать глупейший вопрос, но Мин сдерживает его в себе. «Не пытаться покончить с собой? С этим уже есть прогресс. Не уходить? Не уйду. Не игнорировать сообщения? Хорошо, не буду». Мысли схожи с фразами, такие же обрывочные и односложные. Словарный запас внезапно обрезается до минимума, выплеснутый в небольшом монологе, и Мин больше опять ничего не ощущает. Он немеет. От макушки до кончиков пальцев. Лёгкие покалывания кусают изнутри, взывают прислушаться, но Юнги их игнорирует, как игнорировал и до этого.       Скоро похороны.       Мин не знает, подпустит ли отец к могиле, даст ли заглянуть в гроб и увидеть безмятежность на материнском лице. Позволит ли спросить маму о том, как ей там, на небесах, куда она так стремилась. Есть ли там что-нибудь вообще или смерть действительно конечный пункт? Юнги не верит в богов, не верит в загробную жизнь, но он верит в мамину веру и ему этого достаточно. Всего лишь надеется, что всё было не зря.       — Ты не оказался бесполезен, Ёнджун, — старший прикрывает глаза, впитывая кожей сосредоточенность Чхве. — Из-за тебя я остался. И останусь. Ты мой младший брат, а младших надо защищать, потому я здесь. Снова здесь. Живой. Ты никогда не был бесполезен, а наоборот давал мне вру в себя, давал возможность двигаться вперёд. Никогда так больше не думай, даже не смей.       Ёнджун вслушивается в мерное сердцебиение Юнги, отсчитывает удары и выдыхает спокойнее — отпустить обиды, забыть про прошлое, начать по-новой… Встряхивая головой, он отлипает от хёна, заглядывает ему в глаза и нарочито хмурится, цокая языком. Рассматривает внимательно, длительно, цепляет мелкие детали в лице, в волосах, выхватывает взором искорки тоски и снова прижимается — боится отпустить и потерять навсегда. Юнги не дёргается, предоставляя время, и только бесшумно хмыкает, упираясь подбородком в макушку младшего.       — Что ты делал до моего прихода? Явно же не спал.       — Доклад писал. Мне выступать перед детьми послезавтра.       — Выступаешь с докладом на каникулах? Ничего себе задачка, — почесав кончик носа, тянет Мин и прикрывает сонно глаза. Организм перегружается новыми впечатлениями, просит мгновенно отдыха, чтобы обработать небольшой объём информации, и от этого Юнги расслабляется покорно, пригретый, успокоенный и, вероятнее всего, где-то за сотнями замков счастливый.       Ёнджун выбирается из объятий, когда старший засыпает. Убирается немного на кухне, переносит вещи Юнги в комнату и достаёт из шкафа плед, чтобы не тревожить и без того неспокойные сны и не перетаскивать друга на кровать. Не реагируя ни на какие звуки, Мин позволяет себя нормально переложить и накрыть, сворачивается сразу в любимую позу эмбриона и носом утыкается в подушку, подложенную заботливо под голову. Чхве смотрит на него с высоты роста, и в груди что-то начинает тоскливо тянуть — сердце что ли проверить пора? Неужели всё, сердечно-сосудистое заболевание? Ничего не понимая, юноша касается футболки, сжимает пальцами и по-глупому долго смотрит на этот детский наивный хват, ждёт, когда боль притупится, однако этого не происходит, а окружение постепенно вновь заволакивает. Ёнджун улыбается. Не знает, как ещё отреагировать на беспричинные слёзы, которые снова и снова обжигают щёки. Пожимает пустоте плечами и как будто бы прощения у неё просит за такую дурость — в ответ квартира продолжает трещать электричеством, почти неслышно, совсем-совсем тихо, и Чхве пожёвывает губы в беспомощности. А что ему делать? Как остановить работу мозга? Как прекратить реагировать?       Что случится, если сейчас Ёнджун отойдёт от дивана?       Юноша забивает и на доклад, и на оставленный свет, и на всё вокруг. Небрежно опускает на пол, садится на пятки и складывает руки на диване за спиной Юнги, слабо, трепетно касается лопатки, ощущая тепло, исходящее от тела, и утыкается головой в предплечья, застывая и вслушиваясь. Тихое дыхание, еле разборчивое сердцебиение… И тепло. Главное — тепло.       Чхве вцепляется зубами в рукав своего худи, не сдерживая больше никаких слёз, и затихает в одной позе, ловя каждое движение Мина. Ему так страшно вновь потерять старшего, так страшно больше его не коснуться, не увидеть, не обругать за внешний вид, за дурацкие выходки.       С тревожными мыслями, со страхом Ёнджун закрывает глаза. Пять минут смотрит в свои веки и всё же погружается в беспокойный сон, никуда не уходя и не желая менять позы — мало ли Юнги окажется его выдумкой, мало ли пропадёт, растворится в забвении, потеряется среди однообразных дней?       Что будет, если Чхве отойдёт? Жизнь обязательно оборвётся или же есть самый маленький шанс выжить?