Видимость присутствия

      Холод постепенно сменяется более ровной, стабильной погодой, и больница словно согревается изнутри. Простуженные зимними морозами стены перестают скрипеть, полы не плачут от тяжёлых ботинок и остатков снега, окна не ломятся под стужей и не звенят минусом за двадцать. Первый день весны мгновенно закрадывается в доверие и отогревает замороженное сердце — Хосок чувствует каждой клеткой организма, как ему становится с каждым часом всё легче. Легче доказывать правоту, легче улыбаться пациентам, легче выписывать обследования. Закрывая дверь в кабинет главврача, невролог выдыхает и несколько томительных минут смотрит в даль коридора. Людей здесь практически нет — так, пара человек подписывают документы и о чём-то болтают с секретарём, — и спокойствие от этого распространяется тёплыми ощутимыми волнами.       Чон своего добился. Добился увольнения охранника, который всё-таки нанёс вред пациенту.       У Чонгука черепно-мозговая и ужасное состояние. Хосок прекрасно видит, что работы непочатый край, и давно принимает одно довольно простое решение: в неврологии вылечить разрушенное моральное состояние невозможно — необходим перевод в другое отделение. Советоваться не придётся. Младший Чон будет спорить, брыкаться, однако его волевые функции давно снижены и смысла в брыканиях сто процентов не будет. Всё равно переведут, всё равно сдастся. Не сейчас, так потом. Тем более Ким Намджун осведомлён и давно ждёт: он изначально сказал, что долечивать столь нестабильного пациента в условиях неврологических палат вполне опасно. Не для других опасно, а для самого Чонгука, не способного контролировать себя, поступки, слова. Неспособного даже добраться до душевой не на пять секунд, а на подольше. В психиатрическом отделении заботы будет больше — косых взглядов меньше.       — Ты обедал? — подошедший Сокджин вытаскивает из мыслей и заставляет вздрогнуть. Красная куртка с крестом, пришедшая на смену синей, сразу приковывает внимание. — Если подождёшь меня, то было бы неплохо посидеть в кафе, что скажешь?       — Хорошо. Тебе как раз повезло: у мистера Чхве сейчас никого нет.       Хосок отходит от двери, услужливо освобождая проход, и садится на диванчик неподалёку. Наверное, диван предназначен для длительного ожидания, но пока что Чон ни разу на него не попадал, несмотря на большой стаж работы. Либо всё для красоты и гармонии в коридоре — чёрт его знает.       Джин выходит спустя минуты две — подписывал какие-то важные бумаги, в которые невролог никогда не заглядывает — и сразу же направляется на выход, лёгким жестом предлагая следовать за ним. Только устроившийся Хосок нехотя встаёт, оправляет халат и идёт следом. Лестницы, коридоры, отделения… Где-то в хирургии невролог нагоняет коллегу и идёт с ним в ногу, рассматривая и без того знакомые стены с потрескавшейся краской.       — Какой-то ты сегодня малоразговорчивый. Всё в порядке? — интересуется Ким, поглядывая на друга. Руки заложены в карманы куртки, взгляд уставший, под глазами пролегают синяки. Он весь кричит о недостатке сна и о тяжёлых сменах.       — У Чонгука черепно-мозговая, — с выдохом выдаёт невролог, перескакивая через ступеньки, и открывает дверь перед фельдшером, который этим не пренебрегает. — Добился увольнения охранника. Помнишь, дело тоже подобное было, но замяли каким-то образом? Вот опять. Правда теперь не получилось выйти сухим из воды, завтра его на ковёр вызовут и выскажут ему всё хорошее. Не знаю, как с Гуком быть только: собирался переводить его в другое отделение, а тут подстава случилась.       Многозначительно промычав непонятные слоги, Сокджин встряхивается и хохлится, подбородком зарываясь в ворот куртки — на него начало весны не действует, его оно не согревает. Джину по-хорошему нужен отпуск, долгий, тёплый и спокойный, чтобы никто не донимал, не вызванивал и не мешал. Организм Кима совсем истощён — тут и до нервных болезней рукой подать и до психических расстройств столь же недалеко.       В столовой множество белых халатов. Среди них фельдшер кажется тревожным маячком, но замечает это только Хосок, слишком чуткий до подобных ситуаций и слишком мнительный в последнее время. Может, знак какой? Красный среди белого. Даже хирургички врачей не такие яркие, как маячок Скорой помощи. Стоит обратить внимание? Прислушаться ли к себе или перестать искать во всяких мелочах нечто значимое? Пока Чон размышляет, подходит очередь: Сокджин выбирает простенький перекус с салатом и подобием бутерброда, и Чон, глянув на такое питание, заказывает лишь кофе. Есть неохота. Голова варит плоховато — после спора с главврачом вообще не соображает.       — Я-то думал, что ты поешь, — ворчит по-стариковски Ким, присаживаясь за столик, и расстёгивается наконец. Красная куртка ложится на скамейку и перестаёт мозолить глаза неврологу.       — Доброго времени суток, — откуда-то возникает Намджун, благодарно кивает, когда Хосок двигается, и опускается рядом с таким же стаканчиком кофе. — Мне надо будет с тобой поговорить, Хосок.       По поводу Чонгука — невролог знает, поэтому покорно кивает и делает пару глотков. С переводом пациента придётся повременить до какой-никакой стабилизации состояния. Хосоку надо пронаблюдать, тщательно, кропотливо. Ему боязно за друга. От удара головой о шкафчик тремор может усилиться в разы и никакие таблетки тогда не помогут. Отвратительная ситуация с не менее отвратительным исходом: что ждёт в ближайшем будущем — непонятно. Теперь реабилитация будет зависеть только от желания и усилий Чонгука, но Чонгук… У него нет волевых побуждений. Они снижены, резко и безобразно. Может, глазами младшего Чона и не видно, но со стороны запущенность слишком заметна. Ещё немного и Чонгук станет похож на тех, кто находится в крайней стадии депрессии. Уже приближается к этому.       Слишком много мыслей.       — Хочешь выговориться? — интересуется Намджун, всё это время наблюдавший за изменением взгляда Хосока. Его голос мягкий и успокаивающий, точно такой, какой должен быть у психиатров.       — Нет-нет, всё нормально. Стратегию продумываю.       Сокджин случайно ломает вилку, которую агрессивно втыкает в салат, смотрит на неё с недовольством и берётся в итоге за палочки. Тоже малоразговорчивый сегодня. Однако он-то ясно почему.       — Последи за Чон Чонгуком пару дней. Если всё пойдёт в гору и его неврологический статус улучшится, как и дальнейший прогноз, тогда переведёшь, — Намджун улыбается и поправляет очки. Его спокойствию можно позавидовать. — От несчастных случаев мы не в силах бежать. Они настигают не в самые подходящие моменты жизни и заставляют задуматься. Главное, чтобы его голова перестала болеть по причине травмы — всё остальное второстепенно. Я зайду к нему сегодня, не против?       Кивая, Хосок делает ещё несколько глотков кофе и лишь сейчас осознаёт, что не добавил сахар. Горечь оседает на языке сплошным слоем и встаёт в горле. Хочется откашляться, однако вместо этого Чон сглатывает. Ему надо отправить нескольких пациентов на МРТ, да и с приёмника врач просил заглянуть на осмотр — привезли пациента с травмой позвоночника: вроде, ушиб, но мало ли спинной мозг повреждён или нерв какой задело. Дел невпроворот, а мысли только о плохом состоянии Чонгука. Всё-таки не последний он человек в жизни невролога. Мальчишка с детского дома, сумевший выстроить себе сложный путь к медицине и пониманию себя. Жаль, что это «понимание себя» внезапно рухнуло и разлетелось на миллионы осколков. Можно ли говорить здесь про расстройство личности?       Это удел Намджуна, не Хосока. Хосок в этом не разбирается от слова совсем, хотя когда-то курс психиатрии проходил.       — Прекращай загоняться. Твоей вины нет, — шамкает Сокджин и устало поводит плечами. Он мёрзнет от макушки и до самых кончиков пальцев. Его никак не отогреть: ни весной, ни тёплым чаем, ни отдыхом. Один из видов выгорания всегда подобный, однако, удивительно, Ким держится на поверхности и никак не проваливается, желая доказать, что выше всяких проблем. — Чонгука ты бы сам не остановил, будь ты рядом. Если у Гука едет крыша, значит окружение для него малозначимо становится. Ты бы, Хосок, и сам по голове неплохо получил.       — Не со всеми словами соглашусь, — осторожно произносит Намджун, — но Джин прав: ты не должен себя винить.       Хосок не загоняется — его загоняют. Сложно выполнять сто дел одновременно да и впридачу винить себя за что-то. Времени катастрофически нет. В больнице всегда так: бегаешь из одного угла в другой, бьёшься в конвульсиях, как эпилептик, а в итоге не успеваешь ничего сделать — всё идёт не по твоим планам, задумкам, всё катится под горку, с каждой секундой разгоняясь быстрее и быстрее. Такова жизнь. Сколько бы ты денег ни получал, выгорание выдаётся бесплатно. Чону не хватает жизни на жизнь с такой больничной активностью.       Зато он спасает людей, помогает им, страдает вместе с ними. Хосок всегда отличался и отличается особой эмпатией, разве это плохо? Временами, конечно, ужасно тяжко, но в остальные дни, часы, минуты — тепло и надёжно. Невролог сам выбирал свой путь — ему не на что жаловаться, хотя иногда очень хочется.       — Как же всё-таки паршиво гонять по различным вызовам. Слава Господу, не надо приезжать на что-то мелкое, люди пока ещё умные, — прерывает воцарившееся молчание Сокджин, тыкая палочками листья салата. Задумчивый взгляд отмеряет расстояние между проделанными дырочками в нежно-зелёном цвете, перебирается, подобно крадущемуся коту, на размороженный помидор, и Ким невольно вздыхает, будто ему очень жаль овощи, вошедшие в состав. — Знаете, вчера вызвали на очередную аварию автомобильную. Там ребёнок погиб. Опять. Иногда я думаю: «А что бы в такой ситуации сделал Чонгук?», и мне становится от этого грустно. Гук всегда до собственной боли дрался за чужие жизни. Страшно смотреть, как он гаснет.       Как очнувшись, Джин оглядывается по сторонам, выпрямляется тотчас и хмурится. Его поймали с поличным — он сам себя сдал.       — Тебе не о чем волноваться, мы обязательно поможем ему выбраться, — смягчает голос Намджун и, поправив очки в очередной раз, изучающе рассматривая фельдшера. Пробирает до мурашек. Это сканирование отнюдь не поверхностное — Ким смотрит всегда в душу, в самое ядро человека, и цепляется за каждую ниточку, легко раскручивает, запросто заставляет говорить. Намджун хороший психиатр, но Хосок его всё же опасается.       — Мне пора, — невролог не прощается. Знает прекрасно, что встретится с этими людьми раз пять за день, если не больше, и точно поужинает с психиатром — уже заранее договорился пару дней назад. Обсудить надо много чего, однако пока Чон взмахивает рукой и удаляется, прихватывая с собой кусочек усталости Джина и недопитый кофе, чернеющий на дне картонного стаканчика.

***

      В кофейне люди. Их много.       Заглядывая внутрь через панорамное окно, Юнги невольно ёжится и отходит немного в сторону от входа. Холодно. Зябкость царапает коготками изнутри, покусывает неприятно, и парень запахивает куртку, надеясь избавиться от проникновения в душу промозглой весны. Ему не лучше от неё. Ему лучше от таблеток и долгих разговоров с психотерапевтом — шажочки такие крохотные, будто вовсе незаметные, однако даже они для Мина имеют большое значение. За столько лет впервые что-то пробивает толстый слой панциря и мягко касается сердца. Впервые за столько лет Юнги может почувствовать.       Перед тем, как зайти, приходится собираться с мыслями, и Юнги несколько раз проходит взад-вперёд по расчищенной тропке парка. Кавардак. Мысли одолевают с каждой секундой всё сильнее; Мин недовольно дёргает плечами, наконец начиная ощущать вес висящей за спиной гитары. Ему хочется снять дурацкий чехол, откинуть инструмент. И в тот же момент не хочется ничего с этим делать. Шумная компания вываливается из дверей, когда парень подходит ближе, и чудом не задевает посетителя плечами. Горланят идиотские песни, поскальзываются, один человек даже падает — Юнги кривит уголком губ и делает несколько шагов в пропитанное запахом кофе помещение. Кофейня мгновенно окутывает теплом и уютом, таким, какое в неё приносит Чимин. Сразу выдыхая свободнее, Мин прячет руки в карманы и отправляется к кассе, огибает очередь, но никого не толкает. Несколько человек смотрят на него с настороженностью, будто парень сейчас скупит все эклеры и пирожные, и Юнги, прожигаемый чужими взглядами, останавливается совсем рядом с покупателем и полностью обращает взор на занятого Пака. Тот в свою очередь несколько минут тотально его игнорирует, рассчитывая что-то, укладывая в пакетики выпечку и отвлекаясь на включение кофемашины. Замотанный, но всё такой же улыбчивый и довольный. Наверное, Мин ему завидует.       — Молодой человек… — делает попытку приструнить нарушителя очереди девушка, стоящая прямо за спиной.       На голос Чимин оборачивается — любопытно, что там происходит, пока он занят рутиной, — и тут же озаряется ещё более яркой и радостной улыбкой. Почему появление Юнги вызывает в нём столько эмоций, сам Мин не знает. Приподнимает уголки губ в ответ и кивает на протараторенное: «Сейчас-сейчас!». Работа словно начинает идти быстрее, и, несколько раз упархивая к кофемашине или к кассе, Пак разделывается с очередью на раз-два. Покорно отойдя, Юнги смотрит со стороны. Хотел спросить, во сколько Чимин заканчивает, а по итогу остался… Странное дело. Раньше и не зашёл бы либо заскочил бы, подгоняемый страхом, что-нибудь промямлил и сбежал.       Мину непривычно. Но не плохо. Немного дискомфортно от понимания, что всё в его жизни начинает активно меняться.       — Юнги? — Чимин немного опирается на стойку, привлекая к себе внимание задумавшегося товарища, и усмехается. Снова выпрямляется, косится на витрину, будто собирается что-то вручить, однако первым делом интересуется: — Ты просто мимо заходил или по делу зашел?       — Не смотри на еду, я ничего не буду, — не сразу отвечает на вопрос Юнги, снова ёжится, как от мороза, и вздыхает натруженно. Таскать гитару на ослабших плечах немного неприятно. Акустика лёгкая, но вот электрогитара… К сожалению — или к счастью? — Мину приходится работать именно со вторым вариантом. — Я мимо проходил. И не мимо. В общем, до дома тебя проводить хочу.       — Поговорить? — тут же волнуется Чимин, постукивая по столешнице пальцами.       — Нет. Просто.       Вероятно, Пак не сразу осознаёт сказанное: он привык, что к нему бегут за советом, за разговором, за информацией, и только самые близкие друзья заходят по желанию встретиться. Так что бариста подвисает на несколько томительных минут и вглядывается в глаза Мина внимательно, сосредоточенно — встречает лишь привычную пустоту, может, более тёплую, чем несколько месяцев назад, не столь колючую и пугающую. Всё равно пустоту.       — Ну, ладно… Закрываюсь через минут двадцать. Подождёшь? — Чимин сияет, цветёт, подобно весне за окном. Он лучистый и тёплый, он — сосредоточение положительных качеств и чувств.       Глядя на него, Юнги неспешно кивает и ускользает за столик поближе к стене, снимает гитару, поводит плечами; мышцы неприятно ноют, конечно, однако парень готов терпеть подобную боль. Лишь бы боль не стала душевной, остальное — пустяки. Намджун говорил на первых сеансах, что таблетки сначала отключат всё живое в организме, а затем выстроят новую систему, заложат фундамент выздоровления. Приходилось терпеть, а теперь… Теперь Мин понимает: строительство нового замка идёт полным ходом. Люди, громкие, счастливые, покидают кофейню по очереди до тех пор, пока в помещении не остаётся только Чимин и Юнги. Заботливо переворачивая табличку на двери, Пак деловито проходит к кофемашине, напевает что-то себе под нос и тратит несколько минут на привычную уборку. Грациозность каждого движения отчётливо прослеживается, и Мин на автомате следит за товарищем, словно изучает и оценивает — на деле же, банально цепляется взглядом, пока старается распутать клубок мыслей.       Зябкость снова одолевает. Она не лезет снаружи — продолжает назойливо царапать изнутри, докучает страшенно, и Юнги прислушивается к ней в надежде уловить хоть какой-то более-менее понятный смысл. Смыла нет. Полнейшая глухота.       — Может, ты всё-таки хочешь поговорить? — врывается в сознание осторожный голос Чимина. Бариста стоит рядом со столиком, явно не собираясь садиться, и склоняет голову вбок, пытается разглядеть хоть что-то в чуть сгорбленных плечах и отстранённом взгляде.       — Это не столь важно, — Мин встаёт, возвращая гитару за спину, и жестом приглашает Пака в сторону двери.       — Тогда я хочу поговорить.       Весна касается скул неприятным морозцем, берёт в холодные ладони лицо и дышит слабым ветерком, напоминая о том, что ждать тепла ещё рановато. Зарываясь подбородком в ворот куртки, Юнги щурится и несколько раз замедленно моргает. На душе как-то совсем пусто. Несмотря на появление красок в беспросветном мраке, шагов вперёд, к полному выздоровлению, придётся сделать миллион, если не два и больше — так легко ничего не даётся. Вероятно, Мина ждёт много срывов. Если лечение впервые помогает, значит будут и откаты. Юнги готов. Ради других. И ради себя.       Пока Чимин закрывает кофейню, Мин покорно ждёт в стороне, рассматривая тропинки парка без особо интереса — только бы занять свои мысли чем-то более приближённым к реальности, а не тонуть в тысяче вариантов развития событий. Вечером людей совсем мало ходит, да и те спешат поскорее домой после рабочего дня; мамочки с колясками ускоряют шаги, неосознанно, как на автомате, поглядывают на время и удручённо качают головами — детей пора укладывать спать под тяжёлые одеяла, предварительно угостив чем-нибудь сладким. Жизнь летит. С такой невероятной скоростью, что некоторые не способны вписаться в повороты судьбы, не способны сделать свой выбор, не способны что-либо исправить. В каждом человеке есть доля вины за пропуски подобных поворотов — у Юнги целый ворох сожалений, однако он старается его игнорировать. Всё равно ничего уже не исправить. Главное, не пропустить новые тропки перед собой, взять себя в руки и действовать. Действовать как можно быстрее, быстрее соображать.       Холод собирается в ладонях невидимым комом. Мин аккуратно скрывает его между пальцев и для чего-то формирует снежок, стараясь представить его кожей. Со стороны, быть может, выглядит странно — плевать. Главное, что Юнги начинает растворять ощущения и впускать их в себя. Мрак больше не непроглядный. Где-то далеко-далеко видна мизерная точка света — парень, наконец-то, видит её, и это придаёт надежды.       — Как твоё самочувствие? — Чимин выравнивает шаг и, зябко дёрнув плечами, переводит взгляд перед собой. Заснеженная дорога кажется совершенно пустой, словно человечество вымерло, оставив лишь двоих представителей. Снег уже начинает таять, скоро проглянет асфальт, появится свежая зелёная трава и дышать станет легче. Всем всегда легче весной. — Ты будто бы вовсе другим стал с нашей последней встречи.       — Я стараюсь бороться, — неоднозначно отвечает Юнги и вздыхает тяжко, достаёт сигарету из недавно купленной пачки, вопросительно кидает взгляд и прикуривает, получая безмолвное согласие. — Не всё хорошо, но уже есть чувство, что будет не так плохо. Думаю, это прогресс. Большим похвастаться пока не могу, увы.       — Действительно прогресс, — Пак улыбается мягко, по-отцовски тепло. Улыбка топит ледышки в грудной клетке, позволяет организму хоть на миг наполниться светом. — Можно задать тебе немного неуместный вопрос? Ни в коем случае не хочу тебя задеть или подвергнуть какому-либо тревожному состоянию, поэтому отступлю, если скажешь «нет».       — Задавай. Я понимаю, о чём ты спросишь. Это не мой триггер.       Первый встречающийся человек задевает Чимина плечом. Дорога не узкая, но такое случается — для чего-то Юнги ловит подобное и сохраняет в памяти. Последние несколько дней он вообще часто обращает внимание на совсем не значащие вещи, и голова начинает переполняться. Отсюда ли кавардак такой, такой клубок нераспутанных мыслей? Может, стоит поговорить с Намджуном об этом?       — Тэхён заходил ко мне пару дней назад, — издалека начинает Пак, опуская взгляд себе под ноги. Лицо принимает серьёзные оттенки, между бровей начинает скапливаться хмурость, будто мыслительный процесс вызывает некое раздражение или даже неприязнь. — Наверное, я не в праве говорить об этом, но… Меня мучает мысль о том, что когда-то Чонгук чуть не прикончил Ёнджуна ради незримой надежды. Есть ли в этом смысл? Правда ли это?       Мин, ожидавший совсем иного вопроса, немного подвисает, потом хмыкает себе под нос и по-собачьи встряхивает головой. Отросшие волосы временами неприятно лезут в глаза и щекочат щёки. Подрезать бы покороче, чтобы не мешались…       — Есть такое… Это было первое, в чём Чонгук признался, когда мы встретились с ним на тридцать первое декабря. Сказал, что мысль о совершённом поступке иногда не даёт ему двигаться. Я его понимаю, — отстранённо произносит Юнги и прячет покрасневшие ладони в карманы промёрзшей куртки. Он помнит момент, когда Чон говорил о том, как по-новой встретил Ёнджуна в институте и как тогда осознал всё идиотство поступка, не принёсшего ничего, кроме всепоглощающего чувства вины. — Но Ёну пока что не стоит об этом знать. Пока Чонгук не стабилизируется, им лучше не контактировать вовсе.       — И что будет дальше?       — Ах, если бы я знал, — парень покачивает головой и замолкает, поджимая губы. Вряд ли Мин и сам захочет видеть Гука после полного восстановления расшатанной психики. Вряд ли к нему и на метр подойдёт. Проще будет свалить куда-нибудь, спрятаться и молиться, чтобы никто никогда не нашёл. Юнги боится Чонгука. И продолжит бояться. Если Чон вернётся обратно к Тэхёну, то агрессия его возрастёт в сотни тысяч раз, и Мину придётся ой как не сладко. Первым, кого младший прикончит, будет точно Мин Юнги. Несуразный, ворвавшийся в более-менее крепкие отношения, испортивший всё. — Не уверен, что это вообще когда-нибудь получит дальнейшее развитие. Я желаю Чонгуку выздоровления и обретения себя, но я не пожелаю его больше видеть. Всё проще некуда.       — Почему же? — Пак бросает на спутника нечитаемый взгляд, вновь супится и трëт пепеносицу согнутым указательным пальцем.       — Странный вопрос. Зачем я ему нужен, если он может спокойно вернуться к Тэхëну. От Тэхëна Чонгук тащится, это не проходит бесследно. Они были слишком привязаны друг к другу, несмотря на все разногласия, ссоры и драки, — пожимая плечами, Юнги зажимает сигарету зубами и в мыслительном затишье жуëт фильтр. От такого напора капсула лопается, и привкус во рту становится до омерзительно сладким. Мин и забыл, что купил сигареты с кнопкой... — Я его боюсь, Чимин. Каждый раз, когда вижу, меня хватает такой лютый ужас, какого никогда не было. Я... видел, как Чонгук дерëтся. Я видел его срывы. Мне страшно.       Несколько минут идут молча. Парк заканчивается, и воздух заполняется выхлопными газами, которые щекочут слизистую носа и выбивают слëзы из глаз. Пару раз Юнги чихает, чуть ли не теряя сигарету, недовольно морщится и вздыхает. Говорить о страхе к кому-либо Мин не особо хотел. Он-то думал, что Чимин начнëт выпытывать странные отношения с Ким Тэхëном, но никак не поступок Чонгука по отношению к Ëнджуну. Дело прошедшее, штраф оплачен, чего ещë хотят? Видимо, Пак читает мысли, поскольку следующий вопрос заставляет Юнги на миг задержать в ротовой полости сладковатый дым:       — А с Тэхëном у тебя что? — Чимин словно опасается смотреть в сторону спутника. Его слова всегда кажутся тихими и максимально осторожеыми — прощупывает почву или сам не очень хочет говорить, чëрт его знает.       — А с Тэ... С Тэ мы разговариваем, — передëргивает всë тело, будто кто-то ударяет по голове. Юнги и сам не замечает, как касается затылка, чтобы проверить, не раскололся ли череп от несуществующего нападающего. — Разговариваем, иногда целуемся и спим. Только спим не в том плане, о котором ты думаешь, Чимин. Спим в том смысле, что реально спим. Иногда мне проще побороть бессонницу, когда он рядом. Тэхён стал спокойнее, вдумчивее. Я, честно говоря, удивлён, — выбрасывая в мусорку бычок, Мин всë-таки поворачивается к Паку и останавливается, тем самым заставляя остановиться и его. — Вонëн всеми способами старается устроить выкидыш. Плохо старается, правда, однако она решила отказаться от аборта, с которым так наседала первое время, и теперь изощряется, как может. И трахается с другими. Тэхëн погружëн в это и в мысли о том, что ему очень не хватает Чонгука. Чонгук его понимал. Да и понимает, несмотря ни на что. Они друг для друга как кислород, а ты спрашиваешь, почему я не хочу больше Чона видеть.       — Почему ты считаешь, что Гук сделает тебе что-нибудь?       — Потому что я готов простить Тэ, но не готов простить Чонгука. Он тэхëнова собака. Был, есть и будет.       Пак мнётся на месте, поправляет шарф как бы невзначай. Ему некомфортно стоять напротив всепоглощающей пустоты — его тянет, его засасывает, как будто он находится рядом с чëрной дырой. В груди болезненно сжимается сердце. Настолько болезненно, что отказывает и левая часть туловища. Не инфаркт ли это? Нужна ли скорая помощь, или же Чимин так и сгинет здесь, у шумящей дороги?       — Ты знал, что над Тэхëном надругался его старший брат? — Пак и сам не понимает, как произносит эти слова. Они словно срываются с его губ самостоятельно, чужим надломанным голосом. — Это случилось в девять лет. В школьной раздевалке. Отсюда и чистоплотность, и желание быть выше всех, и гордыня. И боязнь предательства.       — Ч-что..? — в глубине пустоты зажигается необъяснимый огонëк. Юнги встряхивается, хохлится и прячет подбородок в куртку. Гитара с неимоверной силой начинает давить на плечи, и тело пугающе ноет. — Ты сейчас серьëзно?       — Да, — Чимин кивает, слыша хруст своего же позвоночника. Свернуть бы себе шею, не говорить бы ни о чëм подобном. Глаза предательски наполняются влагой. — Он переборол это, но изменился полностью. Полностью перекроил себя, чтобы никогда в жизни не дать себе показаться слабым. Уничтожил прекрасного доброго мальчишку внутри и стал уничтожать других. А я... Последнее время я перестал быть рядом с ним, будто бы забыл, сколько боли Тэхëн вынес.       Молчат. Гул машин становится оглушающим. В голове поднимается отвратительный звон, от которого вот-вот разорвутся барабанные перепонки — Юнги на несколько секунд закрывает уши, однако не получает должного эффекта. Звон распространяется ниже, скручивает низ живота, опускается в стремительно слабеющие ноги.       — Где сейчас его брат? — пальцы дрожат, не сразу выхватывают сигарету из пачки и почти роняют её, чудом удерживают. Дыхание сбивается. Но внешне... Внешне в Мине не меняется ни-че-го.       — Умер. Вышел на дорогу под грузовик, так никому и не рассказав о своём поступке.       Сигарета всë же падает под ноги, и Юнги закрывает лицо ладонями, тяжело дыша. Боль концентрируется в нëм густым туманом.       Чужая боль. Мин впервые за долгое время ощущает не только свой крах.