Видимость присутствия

      Чонгук вздрагивает, когда дверь в палату открывается, и быстро накрывает голову подушкой, утыкаясь в матрас лицом. Неужели Хосок вернулся, чтобы надавать по макушке за содеянное? Точнее, неужели Хосока вызвали с выходного, чтобы он вразумил бунтаря, устроившего погром в кабинете? После пары осторожных шагов слышится громкое захлопывание двери, и на минуту наступает напряжённая тишина. За эту минуту Чон успевает вспомнить даже то, что не знал, и уже собирается с концами себя придушить, лишь бы в глаза неврологу не смотреть, как тут же его страхи обрываются:       — Что за бинты? — стоящий в паре метров Юнги складывает руки в замок и опускает их, оглядывая уже знакомую палату. Взгляд секундно касается забинтованных костяшек Чонгука и вновь начинает шарить по стенам и потолку. — Я слышал, медсёстры жаловались на тебя.       Выглядывая из-под подушки, Чон опять за неё прячется и издаёт странный скулёж, после чего нехотя садится, обнимая свою защиту руками и утыкаясь в неё носом. Над бровью наклеен белоснежный пластырь, который скрыть точно никак не получится, и из-за этого Чонгук постепенно начинает злиться на самого себя, сжимая пальцы и сильно хмурясь. Медсёстры жаловались, как мило. Не им же фельдшер по счастливой случайности врезал и не их же в ответ на такую дерзость ударили башкой о шкафчик. Охранники в больнице, конечно, хорошо со своей работой справляются, но иногда им тоже стоит быть повнимательнее. Немного. Хотя бы чуть-чуть защищать головы пациентов от незаслуженных травм. Да, Чонгук погорячился, когда в смотровой всё снёс, разбил несколько банок и вмазал тому, кто на него наехал без причины, но пинать его в стекло на полу было не обязательно.       — Мне кажется, ты себя здесь покалечишь быстрее, чем на той же улице, — Юнги пододвигает стул к кровати и садится, поводя плечами. Взор останавливается на чонгуковом лице, изучает несколько секунд пластырь, и Мин кривит уголком губ. — Выйдем покурить? Или позже?       — Ты, вроде, не курил раньше, — бормочет Чон и упирается в подушку уже лбом, скрывая покусывание губ и нездоровую бледность. Становится как-то совсем неуютно. Нёбо чешется от желания заговорить о чём-то важном и правильном, однако Чонгук не решается и просто-напросто скрипит зубами в злости на себя. Да что он за человек? — Позже выйдем.       — Эй, — Юнги придвигается к краю, протягивает руку и в нерешительности замирает. Несколько мгновений думает, глядя на свою подрагивающую кисть, и всё же, переборов внутренний барьер, осторожно касается кончиками пальцев бинтов на костяшках Чона. Рефлекторно Чонгук сжимается, только сильнее обхватывая подушку, чем невольно пугает Мина, который тут же немного одёргивает руку, однако спустя секунду Юнги уже касается младшего не поверхностно, не еле заметно. Он буквально берёт кисть Гука в свою, осторожно оглаживает спрятанные костяшки большим пальцем и тихонечко тянет на себя. — Чонгук, успокойся. Что было, то было, нельзя вечно жить прошлым. Подними на меня глаза.       Если бы Юнги мог, он бы вырвал себе сердце сразу же, иначе боль от него исходит огромная, страшная. В этой боли только захлебнуться можно, умереть, но никак не бултыхаться. И Мин изо всех сил старается подавить в себе желание закрыться навсегда, не распахивать грудную клетку, не касаться Чонгука. Ему страшно до такого головокружения, что вокруг всё больше похоже на бешеную карусель, но никак не на что-то реалистичное, существующее.       — Хей, ты же слышишь меня, — старший снова немного тянет чужую руку, и татуированные пальцы Чонгука, наконец, сжимаются и перехватывают хрупкую кисть, держась как за последнюю надежду. — Ты не виноват в том, что сорвался.       — Виноват, — мычит Чон, продолжая кусать губы до тех пор, пока во рту не появляется привкус крови. Поднять голову младший не может. Ему стыдно. Слишком стыдно.       — Нет, — покачивая головой, Мин опускает глаза и смотрит на то, как сильно трясутся кисти Чонгука. С этим он здесь лежит? Уже давно Юнги заметил тремор фельдшера, но чтобы настолько всё ухудшилось… Какова причина? Хосок вряд ли расскажет, ведь врачебная тайна остаётся врачебной тайной, однако, может, младший сам как-нибудь объяснит? — Не виноват. Это нормально. Всегда чувствовать — нормально. Хуже, когда не чувствуешь, не можешь. Я понимаю, тебе стыдно за содеянное, но это прошло. Такое прощается за пару секунд, обсуждается несколько дней и забывается. Чонгук, ты меня слушаешь? Пожалуйста, подними на меня глаза.       Со стороны младшего вновь раздаётся скулёж, и Чонгук немного приподнимает голову, всего один миг смотрит в глаза Мина и тут же отводит взгляд в сторону. Немного сжимая пальцы в призыве обратить внимание, Юнги ждёт, когда Чон всё-таки себя заставит посмотреть на него. Приподнимает уголки губ, поддерживающе поглаживает по бинтам и свободной рукой зачёсывает чёрные пряди волос, несмотря на то что ему хочется спрятаться. Младший тушуется, снова порывается отвлечься, однако испуганно замирает, как замирает маленькая мышка в надежде, что кот её не заметит.       — Не ищи причины себя ненавидеть. Ненависть ослепляет, а, когда она направлена на свой же разум, страдает тело. Страдает физически, ты и сам знаешь. Будет очень сложно себя не упрекать, не винить, не кричать на себя, но… Говори со мной тогда, хорошо? — дыхание обрывается, и Мин замолкает на минуту, в течение которой Чонгук пристально на него смотрит. Юнги собирается с мыслями и сжимает плотно губы, после чего через них шумно выдыхает. Под чужим взглядом он совсем плавится, сердце так бешено начинает колотиться, ладошки почти потеют. Как маленький, честное слово. — Ты сделал неправильный выбор, когда попросил у меня помощи, — не выдерживает старший и поднимает глаза к потолку. Из-за тремора Чона Мину кажется, что в его руке запрятан мотылёк, истошно бьющийся в сжимающиеся стенки. Чонгук и есть мотылёк. Он очень старается вырваться, хоть силы и покидают хрупкое тело, и так суматошно трепещет, так мечтает выжить… Жизнь жестока. Мотыльки погибают в тисках, которые сжимают бархатные крылышки, давя надежды и желания. — Но я хочу, чтобы… ты выкарабкался, поэтому постараюсь стать полезным.       «А я хочу стать опорой для тебя», — вертится на языке Чонгука, но парень так и не осмеливается произнести это вслух. Он держит хёнову руку столь мягко и бережно, что совсем забывает о саднящей боли в порезанных ладонях и разбитых костяшках — рядом с Юнги для Чона боли нет совсем никакой. «Я хочу, чтобы мой выбор не казался тебе неправильным. Хочу, чтобы ты не чувствовал себя бесполезным».       — Ты плохо спишь, — скорее констатирует факт Мин, не сводя давно померкших глаз с младшего. Взгляд застывает где-то за пределами понимания, между реальностью и чем-то вселенским, неосязаемым, несуществующим. — Тебе снятся кошмары? Хочешь, я посижу рядом?       Чонгук отрывается от подушки и, не отпуская руки Юнги, двигается к хёну совсем близко, на самый край больничной койки. Ничего не говорит и больше не шевелится, рассматривая, с какой скоростью старший напрягает все мышцы, будто старается закрыться.       — Ты не уйдёшь, даже если я смогу уснуть? — шепчет едва.       — Не уйду.       Пальцы плавно выскальзывают из хватки, и Мин мягко опускает руку на бедро раскрытой ладонью вверх. Покорно ждёт, садясь поудобнее на стул, и сдерживает в себе смешок, когда Чонгук нарушает все правила кровати: ложится головой в другую сторону и совсем не подкладывает подушку, поворачивается к Юнги спиной, дабы не светить белым пластырем на лбу, и сворачивается в позу эмбриона. Дыхание неровное, с перебоями, остановками, но не шумное, постепенно успокаивающееся. Немного поразмыслив, Юнги осторожно поворачивает стул и усаживается так, чтобы было легче касаться Чона. Осторожно, с долей страха проводит пальцами по напряжённому плечу младшего, как бы успокаивая вновь забеспокоившегося, и бережно зарывается в короткие волосы. На секунду, а может и на целую минуту, дыхание Чонгука совсем останавливается. Сильно-сильно жмурясь, младший вцепляется в подушку крепче и молится на продление момента — ему всё чудится, что Юнги сейчас одёрнет руку, встанет и уйдёт, однако этого не происходит: Мин как-то совсем по-родному перебирает прядки чёрных волос, поглаживает по голове и не собирается ни на сантиметр отсаживаться.       — Юнги… — шепчет Чонгук, чувствуя себя бессовестным ублюдком, — Юнги, я…       — Спи, я не уйду, — бесцветно отзывается старший.       «...я хочу, чтобы ты ненавидел меня», — обрывается в чонгуковой голове. Чон — сгусток ненависти, беспросветной агрессии и желания причинить себе боль. «Хочу, чтобы ты убил меня, растоптал, как это когда-то сделал я. Хочу, чтобы ты выбил из меня последние силы, в конец разорвал моё столь болящее сердце и сковал мои руки тяжёлыми цепями. Я хочу… чтобы ты любил меня».       Маленький мотылёк, теряющий надежду с каждым новым трепыханием ослабевающих крыльев. Рука сжимается крепче, норовя удавить навсегда, касается бархатных крылышек и… разжимается. Пальцами перебирая прядку за прядкой, Мин фокусируется на ощущениях: плавность движений, мягкость волос, запах медикаментов. Миллиметр за миллиметром, от кончиков пальцев до самой макушки прощупывает себя и медленно, практически без привычного напряжения и психов начинает успокаиваться. Ему всё ещё тяжело находить в пространстве бренную оболочку и упорно соединять её с размазанной душой, но Юнги старается. Старается не бояться, не бежать прочь, не закрываться.       Чонгук засыпает. Засыпает не только он, но и его хаотично дрожащие руки, и Мин боязливо придвигается ближе к больничной койке и, вслушиваясь в выравнивающееся дыхание, укладывает голову на плечо Чона. Тот никак не реагирует, не дёргается; Юнги слабо улыбается, зарываясь пальцами чуть глубже в черноту волос, и впервые слышит странный отголосок внутри себя. Не может дать этому никакого описания, совсем не помнит, с чем схоже чувство, но сохраняет его и удерживает несколько секунд, пока не начинает предательски печь ладони. Даже этого времени хватает, и Мин отпускает новое ощущение, опять погружаясь в более пустое и бессмысленное существование.       Время медленно ползёт. Минуты сменяются часами, застывают в прошлом однотонностью, однако Юнги стойко выдерживает усталость, которая валит с ног. Несколько раз Чонгук дёргается, сжимается, что-то бормочет. Несколько раз напрягается и чуть ли не бьётся в странных конвульсиях. Мин терпит. Мягко поглаживает по голове, шепчет на ухо и, когда младший успокаивается, вновь садится нормально и продолжает читать статьи. Приносят еду — младший даже глаз не открывает и никак на звуки не реагирует, — и у Юнги всплывает вполне логичный вопрос: как у Гука выходит держать палочки или вилку в дрожащих руках? Наверное, это тяжело. Хуже даже, чем банальное бессилие: там пальцы хотя бы более-менее подчиняются желаниям, а здесь — живут своей жизнью.       Приходит сообщение. Опять от Тэхёна. «Встретимся сегодня вечером, если не занят? Хочу поговорить». Немного обдумав предложение, Мин отвечает отказом. Вечер давно занят более приставучим и наглым Ёнджуном, который целое утро ходил хвостиком и пытался докопаться до того, откуда у Юнги деньги.       — Больно, — раздаётся слабый голос Чонгука. Младший жмурится сильнее и обхватывает голову руками.       — Что больно? — Юнги осторожно касается разбитого лба, и Чон тут же обрывает тяжёлый вдох, сморщиваясь. Мин одёргивает пальцы и встаёт с места. — Сейчас позову кого-нибудь.       — Н-не надо, — заикается Чонгук и несколько раз моргает, подавляя в себе желание заскулить. Голова взрывается так, словно пластырь еле сдерживает разваливающиеся куски черепа. Ещё немного и на всеобщее обозрение откроется воспалённый мозг. — Пройдёт.       — Да конечно.       В больничном коридоре слишком светло. Прикрывая глаза ладонью, Юнги замирает на месте и некоторое время привыкает к условиям, после чего оглядывается. Ни души. Постовой медсестры нет нигде, пациенты не шатаются от скуки, да даже в комнате отдыха пусто. И куда идти? Мин прислушивается, однако не улавливает ни одного звука, словно больница вымерла за время пребывания старшего в палате. Коленки дрожат… Юнги замечает только сейчас, отойдя от койки и выйдя за пределы. Страх новой волной окатывает, унося в бурную пучину, волнение застревает в глотке и во рту оседает, не позволяя ни вдохнуть, ни позвать на помощь. Никто не поможет.       Да что за..?       Но Чонгуку больно, и страх — помеха помощи; Мин садится на корточки, хлопает себя по ушам до оглушения и со звоном в черепной коробке подскакивает, отправляясь на поиски. Он знает. Что таким действием мог причинить себе непоправимый вред. Знает, однако всё равно каждый раз этим пользуется, отвлекаясь на внутреннее ощущение, на звук в голове, а не на панику.       — Что-то произошло? — слышится откуда-то из открытого кабинета, и Юнги тут же делает пару шагов назад, заглядывая внутрь. Медсестра смотрит вопросительно, молчаливо, ждёт объяснений.       — А, да… Да. Там пациенту из десятой. Не знаю, таблетка нужна? У него голова раскалывается, — как-то несвязно объясняет парень и тут же отправляется за девушкой, не отставая ни на шаг. Звон в голове утихает, головокружение замедляется.       Мин останавливается неподалёку от двери, прижимается к стене, наблюдая за короткой беседой медсестры и всё такого же сжавшегося Чонгука, и опускает взгляд. Раньше Юнги беспокоила мигрень с предшествующей аурой. И день и ночь била в половину головы и заставляла стягивать полотенце на затылке, чтобы немного унять боль. Светобоязнь схлёстывалась со звукобоязнью, перед взором вечно плыли яркие цветные круги, деформирующие пространство, и парень мог только прятаться в шкафы, лишь бы не сдохнуть от происходящего. Это было в детстве. Мама всегда сидела рядом с закрытыми створками шкафа и покорно ждала, когда боль сына утихнет, когда он выберется и согреется в её объятьях. Когда Юнги стал старше, приступы стали реже, но не прошли совсем. После краха самосознания Мин вновь окунулся в вечные скачки, хоть и мало говорил об этом — да даже Ёнджун не мог отличить, когда у старшего мигрень, а когда привычное отсутствие сил. Чхве, скорее всего, банально не подозревал, с какими дополнительными проблемами сталкивался Юнги.       И не важно, что голова Чонгука болела от возможного сотрясения. Всё одно. Такую боль терпеть было нельзя.       — Я посоветуюсь с врачом и принесу таблетку, — медсестра удаляется.       В палате тихо и темно. Сколько всего часов проспал Чон? Слепо глядя на экран телефона, Мин долго отсчитывает прошедшее время, потирает переносицу и бесшумно подходит к младшему, присаживаясь обратно на стул. Ничего не говорит, только укладывает руку на плечо, согревая холодные пальцы. Чонгука должны отвезти на МРТ, не иначе — после такого, видимо, неслабого удара стоит проверить, нет ли какой гематомы в мягких мозговых оболочках. Пропустят — не спасут уже.       — Юнги… — шепчет младший, не открывая глаз, накрывает ладонью держащую его кисть и поджимает губы. — Пожалуйста, не уходи. Я умоляю.       «Не уходи, иначе уйду я», — тянется в мыслях мучительно долго. «Я не смогу без тебя долго. Я не справлюсь. Я не сумею встать на ноги».       — Мне надо идти, Чонгук, — отстранённо отзывается Юнги и вытягивает руку из слабой хватки. — Мне надо.       «Я тоже не вечен», — отвечает разум Мина на непроизнесённое Чоном. «Я тоже болен, тоже кричу, тоже заливаюсь кровью. Никто меня не спасает. Никто меня не спасёт».       Мин поднимается на ватные ноги, тяжело их переставляет и движется к двери странным способом: то ли как опьянённый, то ли как безнадёжно больной, то ли как растерявший все силы. С каждым шагом отдаляется, натягивая ниточку судеб до предела, и по достижении двери останавливается, укладывая дрожащие пальцы на ручку. Неужели подхватил от Чонгука тремор?       — Выздоравливай, — повисает в воздухе вместо «Рядом с тобой я задыхаюсь». Юнги не решается открыть, и время внезапно ускоряется, в бешеном ритме танцуя. — Я приду к тебе послезавтра, — вместо «Я хочу остаться здесь навсегда». — Постарайся чуть больше спать. Сон хоть и не лечит до конца, но временами помогает.       Дверь захлопывается, тончайшая нить, только-только сплетённая судьбоносным пауком, почти шёлковая, невидимая, рвётся. Будто почувствовав это, Чонгук по-собачьи начинает скулить, крепче сжимает голову и вновь себя ненавидит. В одиночестве ненависть хлещет кнутом по оголённой коже, а мечты изуродовать себя, покалечить чешутся на запястьях, под веками, за ушами. Чон не дышит. На остатках воздуха скулит, как дворовый пёс, оставшийся без хозяина, и страдает, словно его органы, его ошмётки сердца дёргают и дёргают в попытках вытащить наружу.       Слыша каждую мысль, запрятанную в палате, Мин прижимается спиной к двери. Перед глазами стоит пелена, непонятная и взявшаяся из ниоткуда — через неё сложно различить хоть слово, которое Юнги печатает Ёнджуну. Сообщение выходит с дурацкими ошибками, однако тут же прочитывается. Чхве обещает добежать за три минуты — этого хватит, чтобы добраться до гардероба и забрать куртку. Однако Мин не может пошевелиться, продолжая слушать скулёж за дверью. Это звучит ужасно страшно. Кровь стынет в жилах от звуков, которые способен создать погибающий Чонгук, и Юнги постепенно начинает колотить. Крупная дрожь распространяется грубыми толчками по всему телу, заседает в мышцах и спазмирует их. Парень не шевелится. Пелена перед глазами не уходит.       Сколько времени тянется подобный приступ?       Юнги отмирает, когда охриплый вой обрывается, и тут же вздрагивает. Откуда-то слышатся шаги медсестры; больница начинает жить, восстанавливается её работа, появляются пациенты, и Мин внезапно ощущает себя маленьким потерявшимся ребёнком, который не знает, куда пропала его мать.       — Что произошло? У Вас всё в порядке? — девушка останавливается рядом, и парень от неё шарахается. Тут же подхватывая под локоть, медсестра спасает от падения, помогает сесть на ближайшую скамеечку и встревоженно присаживается на корточки напротив, пока ошалевший Юнги старается отыскать положение в пространстве. — Мне позвать врача?       — Н-нет, — глотает слова Мин и вытаскивает локоть из крепкой хватки, делая это так, как делают люди абсолютно не любящие прикосновений. Он даже сдвигается ненарочно. Не следит за движениями, объятый ледяным ужасом, и это не укрывается от девушки.       — Подождите здесь немного, хорошо? — тут же встаёт медсестра, пока напуганные глаза отслеживают каждое её действие. Напротив — человек, потерявший любую связь с реальностью, и это в ней отзывается отголосками, эхом. Девушка хочет помочь.       Но Юнги не хочет, чтобы ему помогали. И чем дольше он остаётся рядом с палатой Чонгука, тем глубже проваливается, именно поэтому парень поднимается на ноги и, ничего не произнеся, идёт прочь. Ужасно шатаясь, не видя перед собой ничего, покидает отделение и выбирается на лестницу. Лишь спустя пару пролётов Мин касается глаз, надеясь убрать пелену, словно это так просто, но вместо чего-то несуществующего он чувствует влагу. Застывает, будто бы перед ним появляется стена, и несколько секунд смотрит на влажные пальцы, трёт глаза уже раскрытой ладонью и тут же впадает в ступор. Слёзы? Это слёзы..? Незамеченные на щеках дорожки тускло поблёскивают под больничным светом, который отражается и в хрустале, скапливающимся под веками.       Когда Юнги плакал последний раз? Даже на сеансах с психотерапевтом он не позволяет себе такой роскоши, а сейчас слёзы нескончаемым потоком спускаются к подбородку и срываются с него в самую бездну.       Сердце трещит. Ревностно потирая глаза, Мин продолжает путь, несколько раз шмыгает носом и врывается в гардероб, чем пугает пациентов и работающих там людей. Взгляды ощупывают сверху донизу, стараются уцепить что-либо более глубокое, но парень не позволяет: забирает куртку и лихорадочно натягивает на хрупкие подрагивающие плечи, выскакивает в приёмный покой и летит на улицу. И только на свежем воздухе позволяет себе отдышаться и разрыдаться, не так бесшумно и незаметно. Голос тут же садится, однако Юнги плевать на это хочет. На всё плевать. И на мнение людей в том числе.       Даже в шагах Ёнджуна слышится тревога. Старший узнаёт друга по поскрипыванию подошвы и тяжёлому дыханию, и тут же утыкается в него, когда Чхве оказывается совсем рядом. Ничего не спрашивая, Ёнджун прижимает дрожащее тело хёна, закрывает его курткой, объёмной и тёплой, и обнимает столько, сколько необходимо. Он впервые видит слёзы Юнги, впервые ощущает их искреннюю чувственность и очень сильно этого пугается — что должно было произойти, чтобы Мина так прорвало? Кто сделал больно? Кому Чхве обязан предъявить?       — Я накажу всех, кто тебя обидел. Покажи мне их, я сделаю всё, чтобы ты не чувствовал себя плохо, — шепчет Ёнджун, слыша, что Юнги начинает успокаиваться. — Никто не смеет обижать моего хёна. Никто не должен заставлять тебя страдать!       Всхлипывая громко, стараясь хотя бы глотать воздух, Мин убирает руки от зарёванного лица, подрагивает плечами и сам прижимается к тёплому и родному Чхве. Страхи, волнения ненадолго отпускают. Организм кажется не таким загруженным, не таким болезненным, словно боль при касании к душе становится не столь яростной. Это ненадолго, но Юнги впервые ощущает, что способен всё-таки выкарабкаться. Способен спасти себя.       Самостоятельно. Или почти самостоятельно.       — Мне соринка в глаз попала, — напускает он на себя побольше серьёзности, хмурит брови и трёт под носом, делая вид, что совсем не плакал минуту назад. Откашливается, как ни в чём ни бывало, и отлипает от младшего, тут же запахивая ему куртку. — Чего расстёгнутый? Я понимаю, что весна завтра наступает, но погода всё ещë дерьмовая.       Хлопая глазами в непонимании, Ёнджун покорно застёгивается и секунд тридцать осмысливает внезапное изменение настроения: рассматривает покрасневшие глаза старшего, открывает и закрывает рот и тут же супится.       — Слышь ты! Перепугал до чёртиков! — мгновенно переходит он в нападение, надеясь выбить побольше информации, прячет руки в карманы. С его ростом можно испугаться таких вспышек агрессии, однако Юнги слишком привык. Привык видеть в младшем яростную заботу. — И что это было!? Можешь мне объяснить?       — Вообще без понятия, о чём ты говоришь, — покачивает головой старший.       Дрожь пропадает, пелена растворяется. Воздух кажется слаще и чище, и жизнь, видимо, постепенно сворачивает в другое русло: не зря Тэхён, помогая отобрать специалиста, очень советовал Ким Намджуна — правильный выбор обязательно приносит хорошие результаты.       Поднимая взгляд к окну в палате Чонгука, Юнги подзалипает. Наверное, зря он так безбожно кинул Чона в одиночестве с болью. Наверное, стоило остаться и посидеть ещё, дождаться, когда голова перестанет болеть. Наверное, надо было поговорить с Чонгуком, а не откладывать разговор в сотый раз. Ничего это, конечно, бы не принесло, но Мин устал бояться сбритых висков, колечка в губе, проколотой брови и тяжёлого взгляда. Устал бояться единственного человека, который рвёт изнутри едва склеенное сердце.       Однако люди не умеют разговаривать, и Юнги тоже не знает, как начнёт обсуждать что-либо с Гуком. Интересно, сильно ли его заденет, если Чон скажет, что не любит его вовсе? Сильно ли затронет сердце, если младший рассмеётся в лицо? Что будет потом? Очередная бездна, из которой Мин точно не выберется?       — Чего застыл? — ворчит недовольно Ёнджун и топчется на месте, подгибая ноги, подобно цапле. — Мы пойдём есть или ты хочешь пожевать тающий снег? Дома у нас ничего нет, я не готовил.       — Пойдём-пойдём, злюка, — Юнги прячет подбородок в ворот и, глянув на друга, осознаёт, что перенял его привычку. — Спасибо, что дал мне поре… Убрать соринку из глаза, — быстро исправляется и уголки губ приподнимает, когда Чхве грубовато пихает в плечо.       В окне зажигается свет, будто прощаясь с Мином, но парень этого уже не видит. Он вновь погружается в хаотичный поток мыслей и постепенно удаляется от больницы, слушая жалобы Чхве на приставшего преподавателя. Свет гаснет, не находя надежды на последний взгляд, и палата Чонгука погружается в привычный полумрак.       К городу осторожно подступает весна.