Второе правило Нокса

Люцифер приходит в госпиталь очень рано, всего лишь половина восьмого. Здание просыпается, меняются смены. Нужно всего лишь двигаться в общем ритме, не выбиваясь, и никому не будет дела до молодого врача в майке и джинсах, с бейджем на поясе и с сумкой на плече. Вчера — когда он был очень важным гостем в дорогом костюме — ему предоставили собственный кабинет. Слишком большой для его нужд, с огромным столом и стеклянной стеной. Но — и это самое главное, — с личным душем и раздевалкой, и уже настроенным компьютером. Жертву принесли незнакомому иностранному богу. Их можно понять: кто ж его знает, звезду, какой у него характер, в самом деле. Характер у Люцифера, по словам его чикагской команды, «эпический», что бы это ни значило — хотя вряд ли плохое, его людям нравится с ним работать, — и комфортом его не задобрить. Обычно. Но за личный душ он благодарен: показывать спину чужим всегда неприятно. Он переодевается и немедленно чувствует себя спокойнее, будто броню надел, — не на тело, конечно, на разум. Новая среда всегда его дестабилизирует, хотя, казалось бы, за столько имен и жизней можно было привыкнуть. Но он привязывается к местам и людям, и терять их раз за разом всегда тяжело. К счастью, сейчас изменение временное, они вернутся в Чикаго, он вернется к своей команде. Люди живут все дольше и у него все еще есть время. Кстати. Он вытаскивает телефон, снимает кабинет и посылает фото в их чат. Он обещал отчитаться о том как его приняли, это почему-то крайне важно для них, они настаивали. Сегодня они оперируют с Джоном, через два часа, могут и ответить… Да, чат полнится поднятыми пальцами и шутливыми просьбами не соблазниться прекрасным кабинетом и не остаться в Лос-Анджелесе. «Вот еще, — пишет Люцифер, — в Чикаго лучше». Они согласны, что в Чикаго лучше, хотя море, конечно, сильный аргумент. Люцифер улыбается. Да, море — это замечательно, но люди важнее. Море будет морем и через тысячу лет. А вот когда ему повезет второй раз собрать такую же команду — неизвестно. «Не забудьте дышать на операции!» — пишет ему Анна, его первый ассистент, Люцифер фыркает и обещает, и сворачивает чат. Пора работать. …Дышать он забывал лишь пару раз, когда крайне тяжелые случаи сожрали все его внимание, но они наблюдательны. И тактичны — он до сих пор не знает, кем именно они его считают. Но они знают, что он не человек, и согласны с ним работать, и чего желать больше? Он запускает систему и вытаскивает досье пациента. Вчера ему долго рассказывали про случай, про девочку семи лет и про прекрасный патронаж прекрасного фонда с идиотским слащавым названием. Он пропустил все это мимо памяти, потому что подобные истории — выдуманные полностью или нет — всегда одинаковы и служат лишь цели наживы фонда, какие бы гуманистические цели фондом ни декларировались. Столько лет в стране, а он до сих пор не понимает, почему местные люди придумали вместо системы медицинской помощи для всех — филиал Ада. Вероятно, верно говорят местные власти: страна и впрямь благословлена Папочкой, изобретателем Ада истинного… В Бездну политику. И Папочку туда же заодно. Он просматривает сканы и анализы, запоминает. В голове привычно собирается образ мозга больного ребенка, вытесняет все другие мысли. Операция будет… интересная. Нужно подумать. Думает он лучше всего в движении и, несмотря на размеры, — кабинет не подходит. Здесь слишком тихо. И музыка не подойдет, не под этот случай, музыка логична и системна и собьет его. Дома он бы ушел бродить по отделению, никто бы и глазом не моргнул… Впрочем, в Бездну местные порядки и вежливость, ребенок важнее. Люцифер заматывает волосы, так его лицо выглядит еще моложе, перевешивает бейдж, чтобы имя не сразу бросалось в глаза. Впрочем, никто в больницах на его памяти не смотрит на имена и не ломает глаза пытаясь их прочесть, смотрят, в первую очередь, на поведение и на то, есть ли бейдж вообще или нет. Ну, на первый взгляд, сойдет за местного интерна, идущего куда-то по делам. Стоит попробовать. Он выходит в коридор, прикрывает глаза, вслушиваясь, и начинает движение. Каждая больница звучит будто авангардная симфония, с собственным ритмом, всплесками хаоса, от престиссимо до адажио и назад. Достаточно встроиться и тебя никто не заметит. Ему и не нужно много времени, минут сорок. Как раз до встречи с новой командой. Он всплывает из размышлений полчаса спустя, за поворот до сестринского поста у входа в отделение. Что-то не так. Его не остановили, не окликнули, но музыка больницы резко изменилась — почему? Он делает еще два шага, поворачивает к посту — врачи стоят замерев, с поднятыми руками, с искаженными лицами, а рыжий мужчина в коричневой куртке под кожу и потрепанных черных джинсах посреди коридора резко разворачивается: услышал шаги. И Люцифер видит дуло пистолета — Смит-Вессон, полуавтомат, — направленное себе в грудь. Дуло подрагивает — мужчина в аффекте, почти себя не контролирует. Помятое небритое лицо искажено, в карих глазах мука. Не спал как минимум сутки и выпил. Для храбрости. Не слишком много, но восприятие искажено и страх отсутствует. Плохо. — Р-руки, — приказывает мужчина. — Не вздумай какую-то глупость… Люцифер демонстрирует пустые ладони. — Что случилось? — мягко спрашивает он. — Я могу вам чем-то помочь? Как вас зовут? — Джон. Я Джон. Я не могу потерять и ее! Это несправедливо! — Да, — соглашается Люцифер. — Без всяких сомнений. Кого — ее? Вашу… дочь? У Джона нет кольца на пальце, что, конечно, ни о чем не говорит в этом веке. Но — ворваться в больницу и угрожать пистолетом врачам… По его опыту, обезумевший отец куда вероятнее мужа. — Фонд выбросил ее из списка! Он будет здесь так мало! А ее нет в списке, ее нет в списке! — Джон плачет, явно того не замечая, пистолет в его руке ходит ходуном. За его спиной в коридоре появляются охранники и тоже замирают, увидев диспозицию. Джон вздрагивает, услышал топот — как не вовремя. На меня. Смотри на меня. Не отвлекайся. — Какой фонд? — спрашивает Люцифер, нажав голосом, и Джон полностью концентрируется на нем. Вот и молодец. — Какая болезнь у вашей дочери? — «Радужные улыбки», — отвечает Джон, а Люцифер мысленно морщится. Это те самые, финансирующие его сегодняшнего пациента. Он совсем не удивится, если пациентов ему отобрали по фотогеничности. — Пинеобластома. — Возраст? — Три… Плохо. Операция сложная, дети постарше переносят лучше. — Нам отказали! — кричит Джон ему в лицо, брызгая слюной, — нам сказали — неоперабельная, но он берется, я читал! Он берется! Этот грек! Он берется! Они выживают! Это последний, последний… Я не могу, я… Это несправедливо! Вот как. Ну что ж… — Я посмотрю, что можно для вас сделать, — говорит Люцифер. — Ты? — Джон истерически смеется. — Джей убили, убили, неделю назад убили Джей, полиция ничего не может сделать, да, мы так сожалеем о вашей потере, так сожалеем, а теперь Мия, моя Мия… Внимание уплывает из его глаз, он плачет — и в этот момент одна из медсестер оседает на пол уронив стул. Джон вздрагивает и начинает разворачиваться. Он выстрелит в первого кто просто пошевелится, потому что уже рассыпается на части от напряжения и не в состоянии оценивать ситуацию. Люцифер такое уже видел. Ну уж нет. Он шагает вперед и отбирает у Джона пистолет. Достаточно быстро, чтобы тот не успел среагировать. Ставит на предохранитель и отбрасывает подальше. — Что?.. Джон смотрит на него расширенными глазами. Он на полголовы ниже Люцифера, они стоят совсем близко. — Не бойтесь, — говорит Люцифер. — Я вам помогу. — Ты… — Я — Люче Ксенакис, — говорит Люцифер. — Я возьму вашу дочь. Этого достаточно, чтобы из Джона будто выдернули кости: он оседает на пол, и рыдает, уткнувшись Люциферу в колени. Люцифер гладит его по волосам, поворачивает голову к сестринскому посту. Все присутствующие стоят истуканами с круглыми глазами. Даже охранники. Он показывает подбородком на Джона и поднимает бровь. Ну? Догадается кто-нибудь из местных профессионалов, чтоб они были здоровы, сделать что-нибудь? Нет? Наконец-то охрана отмирает и забирает Джона, тот не сопротивляется. Только поднимает голову и смотрит на Люцифера. Сглатывает. В глазах безумная надежда — и пустота. — Я не нарушаю обещаний, — говорит ему Люцифер, и пустота отступает. Первым делом Люцифер достает телефон и выставляет вперед ладонь, чтоб остановить тех, кто уже намеревается кинуться к нему с ритуальными американскими восклицаниями — мало какой вопрос выводит его из себя больше чем «вы в порядке?». Набирает адвоката по памяти. Время еще раннее, но Шарлотта, разумеется, на работе и отвечает немедленно. — Доброе утро, дорогая, — говорит Люцифер, — из-за того что благотворительный фонд изменил список моих пациентов, мне только что угрожали пистолетом в UCLA. Смит-Вессон Шилд, если это важно. — Какая прелесть, — Шарлотта смеется. Его прекрасное чудовище. — Тебе нужна их голова, деньги или что-то попроще? — Мне нужно, чтобы фонд «Радужные улыбки»… — Какая гадость! — восклицает Шарлотта. То ли о названии, то ли о фонде — впрочем, зная ее, если она не уточнила, то это всеобъемлющая оценка, с чем Люцифер вполне согласен. — Аминь, дорогая. Мне нужно, чтобы они добавили в список моих пациентов на их финансировании Мию, дочь Джона. — У Джона есть фамилия? — Увы, я позабыл ее спросить. Он держал пистолет, момент был неподходящий. В коридор вносится, тяжело дыша, Уильям Фитцпатрик, глава госпиталя, тучный, в молодости наверняка смазливый офтальмолог, и останавливается, увидев Люцифера. Люцифер улыбается ему самой сияющей из своих улыбок и пожимает плечом. Извините, важный звонок. Секундочку. — …Впрочем, как он сказал, его дочь Джей погибла неделю назад, если это та самая Джей, то речь о Джоне МакДугалле. — О, — говорит Шарлотта. — Жертва маньяка?.. Понятно. Люче, я знаю, что ты попросишь следующим, но я не работаю про боно. — Я знаю, дорогая. — Но я сделаю скидку для Джона. — Спасибо, дорогая. Это ведь будет интересное дело, не так ли? — Если это тот самый Джон, несомненно… Хорошо, хорошо. Не молчи так понимающе. Я сдаюсь. Про боно. Кому сказать! Ты отвратительно на меня влияешь. Но я рассчитываю на шикарный ужин, Люче! — Разумеется. Положительный ответ от фонда мне нужен сегодня. С полудня до шести часов минимум я буду недоступен. — Слушаюсь, ваше величество, — фыркает Шарлотта. — Ты точно не хочешь компенсацию от госпиталя? — Будет зависеть от их поведения. Спроси меня вечером. — Обязательно, — ему не обязательно ее видеть, чтобы знать — она улыбается во все зубы. — Para bellum, Люче. — Pax tecum, дорогая. Он заканчивает звонок и улыбается всем присутствующим. Присутствующие смотрят на него так, будто он — дракон, змий древний, изрыгающий огонь. — Прошу прощения. Уильям, дорогой, все в порядке, не стоит так волноваться, с вашим-то сердцем. — В порядке! — восклицает глава госпиталя и бросается к нему. — Доктор Ксенакис! Госпиталь приносит глубочайшие извинения!.. Люцифер помахивает ладонью в воздухе. — Мой адвокат свяжется с вашей юридической командой. Но все в самом деле в порядке, неприятности случаются. Никто не был ранен, я надеюсь? — Нет, нет, слава Господу, нет! Американцы. Третья заповедь придумана, несомненно, специально для вас и разумеется, именно вы ее и игнорируете. — Ну вот и прекрасно. На этом предлагаю считать инцидент исчерпанным, в том, что касается лично меня. У меня запланирована встреча с ассистирующей командой на сегодняшнюю операцию через десять минут, вы же меня извините? Доктор Фитцпатрик смотрит на него непонимающе. — Вы будете оперировать? После… такого стресса? О, мирные дети мирного времени… — Если команда будет в состоянии мне ассистировать, разумеется, — говорит Люцифер. — Впрочем, операция начнется на полчаса позже, это происшествие сбило мне график подготовки. — Да-да, разумеется… Вы уверены? — Я работал в Ираке с Красным Крестом, — говорит Люцифер чистую правду. Речь даже о той самой войне, о которой они сейчас подумали. В его публичном досье нет этой информации, он не счел нужным ее туда включать: не соответствует любимому образу. — Не волнуйтесь, эта небольшая неприятность не повлияет на качество моей работы. Если вы будете так любезны сообщить моей команде, что я их жду в моем кабинете через четверть часа? — К-конечно, — директор смотрит ошарашенно, но, право, его психологическое состояние Люцифера совершенно не интересует. — Благодарю вас, — говорит он, разворачивается и уходит прочь. У него десять минут чтобы закончить планировать операцию. Этого хватит.