Второе правило Нокса

Мари видит их через неприкрытую дверь. Ничего неприличного, вовсе ничего. Ее муж пьет шерри в библиотеке со своим старинным другом, доктором Бёрнсом. Ей нравится Люче Бёрнс, он замечательный врач, прекрасный друг, легкий и всегда вежливый собеседник с превосходными манерами, всегда следящий за модой, как в одежде, так и в литературе и искусстве. Он помог ей организовать ее литературный салон. Помог с выставкой ее картин, безропотно позировал, когда она писала с него Ланселота. Она спрятала ту раннюю картину и не выставляла уже очень давно. …Марк держит Люче за руку, прикрыв глаза. Мари прижимает ладонь к груди и бесшумно отступает в коридор. Сейчас она отдышится. Войдет в библиотеку, улыбаясь, найдет их, несомненно, за обсуждением очередного ужасного происшествия. Муж ее — лучший констебль Эдинбурга, к нему идут за помощью в самых запутанных делах, а он всегда обсуждает их с другом-врачом. И ей тоже всегда позволено слушать и высказывать свое мнение. У нее лучший из мужей, нежный и внимательный, они любят друг друга, он позволяет ей невиданную свободу и всегда поддерживает, чем бы она ни желала заниматься. У них, увы, нет детей, Марк бесплоден, но так оно и лучше: бедра у нее узкие, конституция слабая, родов она бы не пережила. С юности думала, что так и останется старой девой: кому нужна жена без особого приданого, не способная создать семью. Но как-то на балу Марк увидел ее — а она увидела Марка. И кто же знал, что в жизни любовь может случиться как в романе? …Боже, лучше бы она нашла их в одной постели. Она не слепа и совсем не дура. Но есть вещи, о которых лучше не говорить. Одна из них — причина, по которой «Ланселот» стоит, закрытый бумагой, в ее мастерской. Как и «Артур», писанный с мужа. Но сейчас… О, ей кажется, что паркет их уютного дома горит под ее ногами и обращается в пепел. И прежде чем она успевает передумать, она входит в библиотеку. Быстрым шагом, без привычной улыбки. — Мари, что-то случилось? — Марк привстает обеспокоенно, но она не смотрит на Марка. Она смотрит только на доктора Бёрнса. Люче. Когда бросается перед ним на колени. — Пожалуйста, пожалуйста, отпустите его! Марк падает в кресло, смотрит ошарашенно. А Люче мягко улыбается. — Милая Мари… — Вы не стареете, я же вижу. Ни вы, ни Марк, но Марк — человек, а вы… Я не знаю, кто вы. Сидхе? — она сглатывает. — Дьявол? Я не знаю, чем вы держите Марка, но я все сделаю, все! Отпустите… — Мари, он ничем не… — Это не в моей власти, — произносит Люче, и голос его отдается гулким эхом. Мари сглатывает, но не опускает глаз. — Не в моей власти позволить вам прожить всю жизнь вместе, состариться и, может быть, умереть в один день. Будь это так, неужели я бы не освободил его раньше? — Люче, — ее муж смотрит на своего друга, и она не понимает выражения его глаз. — Ты же не… — Будь моя воля, — и огонь в камине вспыхивает сильнее от этого голоса, — я дал бы тебе выбор. У тебя, у вас должен быть выбор, но я не могу!.. И не смотри на меня так, радость моя, — в его взгляде на ее мужа столько света, что Мари едва может вздохнуть. — Неужели, если бы ты знал, как избавить от проклятия меня, ты бы не предложил мне выбор? — И надеялся бы, что ты выберешь остаться, — говорит Марк, и его знакомый до деталей интонаций голос вдруг звучит чуть иначе, будто — не английский его родной язык, будто сам он старше своих сорока пяти, и намного. Намного старше. — Конечно я выберу остаться, — просто отвечает Люче. — Но я хочу тебе счастья. По твоему выбору. Всегда. И мне очень жаль, — он переводит взгляд на Мари, и она кажется себе совсем маленькой, — милая Мари, мне так жаль, что я не могу выполнить вашу просьбу. И что я был слишком… эгоистичен, и остался к вам так близко. Я не хотел причинить вам боли, поверьте. Он наклоняется к ней — и вдруг поднимает ее на ноги, смотрит снизу вверх. Все так же мягко и очень серьезно. — Если вам стало невыносимо мое присутствие, то я уеду. У вас с Марком еще есть время, прежде чем начнут замечать… — Марк любит вас, — говорит Мари. Потому что это очевидно. Потому что нужно ослепнуть, чтобы не видеть, как одна мысль о разлуке ранит ее мужа. — Самое важное, что Марк любит вас, — чуть улыбается Люче. — Я не хочу ничего портить в вашей жизни. И ей хочется согласиться. Если он уедет, ей больше никогда не доведется видеть нежность и тоску ее мужа, адресованные не ей. Она сможет… она получит мужа себе целиком. Но это ведь будет на самом деле неправдой, не так ли? — Я… — она сглатывает и смотрит на Марка. У мужа в глазах паника, но он молчит. — Я не… Марк, Марк, я так тебя люблю. Но я не смогу, если ты будешь мне неверен. Я не смогу. — Я верен тебе, — Марк смотрит непонимающе, и от этого непонимания ей становится очень тепло. — Мы же с тобой клялись, я же знаю, как эти клятвы важны для тебя. — Я не хочу, чтобы ты жалел, что ты со мной, — говорит Мари. И он качает головой. — Никогда. — Как можно о вас сожалеть, милая Мари, — Люче улыбается. — Вы же — сама жизнь и вся ее красота. Мари краснеет, а Марк встает с кресла и обнимает ее. — Ужин готов, — произносит Мари в его плечо. — И, наверное, совсем уже остыл. — Вот уж трагедия, — смеется Марк. — Ах, зависит от ужина! — возражает ему Люче. На какое-то мгновение, когда они идут уже в столовую, она ловит темный взгляд Люче и думает, что если спросит прямо, о том кто он такой, он ответит. Но решает не спрашивать.