Второе правило Нокса

Они глубоко под землей и Каину не по себе. Он не любит пещер и туннелей: достаточно однажды откопаться из могилы, чтобы не желать повторить опыт никогда больше, а ему приходилось не раз. Но что поделать, в джунглях Вьетнама наземные укрытия могут снести с воздуха. У противника непреодолимое преимущество в технике. Казалось бы, такое невозможно компенсировать, но местные смогли. Новая операционная в госпитальной пещере по местным меркам большая, хорошо освещенная. Стены и потолок затянуты непромокаемой тканью. Влажно, но с этим ничего не поделаешь. Люци осматривает стол и инструменты, спорит с местным медицинским начальством товарищем Нгуеном — они тут все через одного Нгуены, а кто не Нгуен, тот Чанг, — на слишком быстром вьетнамском — Каин разбирает лишь некоторые слова. За пять лет, что они здесь, он выучил язык, но далеко не идеально. Достаточно, чтобы вытаскивать сожженных напалмом, но еще живых, из развалин. Никому из белого цивилизованного мира неинтересно, как горят люди в джунглях и как умирают от отравления Агентом «Оранж» вместе с рисом, травой и деревьями. Хотя нет, может кто-то и ужаснется и скажет отдавшим приказ: «это было нехорошо». А те покивают и повторят, как только представится случай. Каин прошел тысячи войн, мораль никогда особенно не волновала его, но двадцатый век, похоже, вознамерился сделать из него пацифиста. Его тошнит от современных войн. На этой ему — по крайней мере пока — не пришлось еще убивать. Они с Люци записаны в местных документах военными советниками, но Люци — больница в одном лице, а он — его скорая помощь. Они помогли хоть кому-то, и этого, пожалуй, достаточно… Каин смотрит на висящую под потолком на шнуре лампочку и думает отсутствующе, что война идет, пожалуй, к завершению, причем совсем не тому, какое ожидал белый цивилизованный мир, и поскорее бы она завершилась — и уходить-то придется раньше финала: это во время войны партийные закрывают глаза на бессмертных военных советников, а после победы все изменится… …И ничего не меняется в мире от одного вздоха до другого. Ни движения воздуха, ни вещи сдвинутой, лампочка как висела, так и висит. Товарищ Нгуен на том же месте, договаривает фразу… вот только Люци лежит на полу, с явно переломанными руками, вывернутыми, выбитыми плечами, майка его разорвана пополам, открывая спину, и поверх его позвоночника вьется белая лента, сияющая светом, и из-под нее сочится кровь. Он стонет — негромко, на выдохе. У него течет кровь. Он жив. Жив. Каин кидается к нему — и чуть ли не сталкивается с вьетнамцем. Товарищ Нгуен смотрит на Каина, кивает на операционный стол. Каин кивает в ответ, и они в четыре руки аккуратно поднимают Люци и переносят на стол. От ленты необходимо избавиться немедленно. — Кто напал на товарища Солнце? — Нгуен совершенно невозмутим, будто змеи из чистого света — вещь совершенно обычная. Хотя это не змея, скорее сороконожка. Сорокозевка: у нее не ноги вовсе, а жвалы, по всему периметру. Она пытается выжрать проклятие Михаила из плоти Люци, озаряет Каина. — Враги, — коротко отвечает Каин. Ленту, возможно, создал Михаил, и только Аменадиил умеет останавливать время. Но почему он не подождал результата? В этом нет никакого смысла… Каин вправляет Люци плечи. Тот стонет, задыхаясь, но не двигается. У него наверняка сломаны ребра и пробито легкое. …Или Аменадиил подождал? Подождал и не сработало? И он просто… ушел. Бросил брата с паразитом, пожирающим плоть, и ушел. Каин обещает себе, что найдет способ лишить сил ангела господня Аменадиила. Лишить сил и отправить в Ад. Он собирает правую руку Люци из переломанных костей и накладывает шину — завтра все будет в порядке, надо помнить, надо верить, что завтра все заживет… На мгновение Каин касается его ладони, и белые пальцы сжимаются, гладят его кожу. Каин сглатывает. …Если бы ему было кому молиться, он молился бы. О помощи, о милости, об избавлении от боли. Но его единственный бог лежит сейчас перед ним. Товарищ Нгуен хмурится на сияющую ленту. Она не поддается скальпелю — плоть Люци ему тоже не поддается, но это-то не новость. Местные знают, что Люци не человек. Даже постановление партии было: о том, что реально существующие духи и бессмертные имеют право участвовать в освободительной борьбе вьетнамского народа, и принимать их помощь не зазорно… Ленту придется выдирать, и Каину страшно так, что дышать тяжело. Но он продолжает собирать воедино левую руку Люци и его пальцы не дрожат. — Сейчас я кое-что попробую, — говорит товарищ Нгуен. Совершенно не суеверный, полностью рациональный человек, военный врач с большим опытом. Он надрезает себе палец скальпелем и прямо по сияющей ленте и спине Люци рисует иероглиф. Люци выгибает дугой, но он молчит — глаза закрыты, губы сжаты. Каин, наплевав на все, обнимает его за шею, и Люци стонет ему в ключицу, едва слышно. Жизнь моя, солнце мое, радость моя, все бы отдал, душу бы спалил, только бы убрать боль, защитить, оградить… Лента тускнеет, дергается и рассыпается пеплом. В оставшейся кровавой ране виден позвоночник — покрытый черной вязью непонятных знаков. Товарищ Нгуен сереет, но очищает рану споро — и видно как она на глазах начинает закрываться. Он накладывает повязку — очень легкую, — и ловит взгляд Каина. — Товарищ Солнце быстро поправляется. — Да, — Каин сглатывает. — Завтра… наверное… — Его нужно перенести на кровать. Я позову помощников. Каин кивает, и спохватывается только когда врач уже отходит от стола. — Что это был за символ? — Изгнание злых духов, — отвечают ему. — Совершеннейшее суеверие. — Конечно, — говорит Каин. — Абсолютное. Всю ночь он сидит на полу у постели Люци, держа его за руку. А наутро будто и не было ничего: Люцифер будит его, ругает за проведенную в неудобнейшей позе ночь, ведь теперь у него обязательно заклинит спину, и Каин так счастлив, что соглашается совершенно со всем, что тот говорит. Три дня спустя за завтраком к ним присоединяется товарищ Нгуен и протягивает им обоим две узкие ленты из трофейного парашютного шелка исписанные странными иероглифами, мелкими, едва видными и два кулона из бамбуковых обрезков. — Это не подарок, — говорит он. — Это врачебное предписание. Выражение лица Люцифера непередаваемо. Каин сдерживает улыбку. — Что здесь написано? — спрашивает он, когда товарищ Нгуен уходит. — Это просьба, — отвечает Люцифер, смотря на надпись так, будто она — непознаваемый артефакт исчезнувшей цивилизации. — К бессмертным покровителям Вьетнама, а также к Ленину, Марксу, Энгельсу и Луи Пастеру. О защите от злых духов. Что нам теперь с этим делать? — Носить при себе, как я понимаю, — говорит Каин. — Потому что врач нам это прописал. — Но это же абсурд! — Люцифер всплескивает руками. Конечно. Каин знает, как устроен мир, Каин знает, что никаких духов-покровителей не существует, а уж просить человеческие души о помощи и вовсе глупо, но… — Пожалуйста, — просит он. — Пусть абсурд. Но я все же слишком человек, и я… Пожалуйста, Люци. — Хорошо, — душераздирающе вздыхает Люцифер. — Только ради твоего спокойствия. Это очень глупо, но Каину и впрямь становится легче, когда Люцифер сворачивает надпись, прячет в подаренный бамбуковый кулон и вешает себе на шею. Пусть всего лишь суеверие… Но вдруг?