Второе правило Нокса

Мир всегда странен после возвращения из огня Ада. Он кажется Люциферу ярче и светлее, и тоньше, и очень сложно отстраниться и перестать видеть души вместо тел. Он всегда чувствует тяжесть короны и тяжесть оков, и боль ожогов не проходит никогда — это все тоже он, пусть и на ином плане бытия. Нельзя разделить себя на куски. Можно лишь отстраниться, забыть на время, сконцентрироваться на почти человеческой плоти, умалиться насколько возможно. А потом приход Михаила сводит все усилия на нет, и ему вновь приходится впихивать всего себя в то тело, которое смертный план способен выдержать. У нормального ангела не должно быть таких проблем, он уверен, хотя уже и не помнит, как это — быть нормальным ангелом. Огненное озеро, смертные души, которые он должен судить и не в силах помиловать, попытки изменить Замысел насколько возможно, миллионы лет среди демонов в огне и пепле, выдранные крылья и проклятие превратили его в химеру, в чудовище. На этот раз он зачерпнул так глубоко, подняв на Землю свою корону, что ему даже показалось — захоти он, и пламя Ада развернется за плечами протезом ангельских крыл. Нет. Нет и нет. Пока он просто хочет пройти на кухню и приготовить завтрак, и в процессе убедиться в плотности окружающего мира, и ничего не расколотить. Ему еще работать сегодня. Ему нужно вернуться до конца. Вернуться в Люче Ксенакиса. Вспомнить. Он осторожно выбирается из постели. Маркус спит рядом глубоким сном легионера за полчаса до побудки. За окнами темно, но небо уже наливается неизбежным рассветом. Еще минут сорок. Когда-то этот свет был совсем юным в его руках. Как давно это было. Как не с ним это было. Душа Маркуса сияет сильнее будущего рассвета, синяя, будто море и закатное небо. Вина висит на ней кандалами, похожими на его собственные, проклятие Отца темно и пронзает сердце, и больше всего Люциферу хочется убрать всю тяжесть, всю тьму, позволить любимому сиять во всю силу. И покинуть его. Если проклятие Отца будет снято, Маркус сможет уйти в Рай, и оставит его одного. И все же, если бы это было в его власти… Хорошо, что не в моей власти, думает он малодушно, и не нужно делать этот выбор. Он выбрал бы правильно, он уверен, но даже вернуться добровольно в огненное озеро было бы — будет? — легче. Когда-то придется все равно. Когда-то он сгорит до конца. Не сегодня. Он идет в душ и долго стоит под водой, лицом в струях. Ему практически не нужно дышать — и вода не мешает ему смотреть, и он смотрит в воду, и не может оторваться. Очень красиво. Нужно сосредоточиться на теле. На физических ощущениях. И не забывать дышать, в конце концов. У него сегодня важные совещания, от которых зависят жизни детей, он не имеет права не быть в форме. Человеческой, а не ангельской, или и вовсе непонятно какой. Все вполне хорошо, пока он не входит в кухню. У их с Маркусом домов всегда открытый план, и из кухни прекрасно видна гостиная. То место, где вчера стоял его брат. Брат, выдравший ему крылья и проклявший, смотревший с отвращением, скинувший его в Ад, в вечный огонь. Люцифер до сих пор помнит, как любил его. Все потухло — но не воспоминание о втором тебе рядом, безусловной поддержке, радости на двоих. Казалось, она будет вечной. Но Отец приказал, и стало иначе. Ему хочется верить, что его братья и сестры не помнят, как любили его. Как сильно он любил их. Так ведь лучше. Лучше пусть верят, что были обмануты чудовищем, чем… Чем если бы все их прошлое, все совместное творение стало волею Отца для них просто неважным. — Люци? Люцифер встряхивает головой. Откуда рядом появился Маркус? Он ведь только что зашел в еще темную кухню… Но солнце уже сияет в окнах, и просыпается город под безоблачным небом. Сколько он стоял и смотрел на пустое место? Полчаса? — Прости, я… задумался. Я сейчас… — он порывается пройти к плите, но Маркус ловит его за плечи. — Сегодня готовлю я, хорошо? Сядь. Люцифер садится и трет лицо руками. Мир вокруг все еще звенит тонко-тонко, будто стеклянный, и ощущения от тела недостаточно ясные. Это недопустимо, и он пытается сосредоточиться, но реальность все ускользает. Маркус ставит перед ним тарелку с французскими тостами — карамель и корица, запах должен быть прекрасен, почему он не чувствует его? — и чашку кофе, опускается на стул рядом. Себе самому он сделал омлет, и Люцифер прикрывает глаза. Ему нестерпимо хочется поцеловать Маркуса, прижать к себе, но он не доверяет своему телу, своей силе, что если он сделает больно, он вчера почти забылся, почти переложил тяжесть оков и короны на человека, пусть и бессмертного, он чуть было не… — Тебе не нравится? — от прикосновения к плечу Люцифер сглатывает. — Люци? — Я… не совсем здесь, — отвечает Люцифер. — Прости, прости, я… Теплая ладонь ложится на его шею, осторожно разворачивает — поддаться нажиму так просто и так успокаивающе. Горячие губы, горькие от кофе, прижимаются к его, легко-легко, отчетливо и прекрасно. Сильные пальцы забираются в волосы — он наконец-то чувствует их, чувствует кожу головы, живую, целую, и ощущение шрамов и огня отступает все дальше. — Скажи мне, — шепчет Маркус, — как тебе помочь? Что тебе нужно? — Вернуться, — отвечает он. — Целиком. Я не знаю… И тянется за Маркусом когда тот чуть отстраняется. Маркус улыбается, а глаза его темны. — Давай поедим, хорошо? — Мне не нужно есть, — говорит Люцифер, хотя это, в общем, не совсем так. Умалившемуся телу пища нужна, пусть и не каждый день. Ему не нужно есть прямо сейчас. Он не уверен, что способен сейчас получить от еды удовольствие. — Но я старался, — Маркус смотрит наигранно умоляюще. И протягивает на вилке кусочек тоста, как ребенку. Люцифер берет его губами, — потому что ничто иное невозможно, и так тепло внутри, что в горле встает комок, — и мозолистая ладонь Маркуса ложится ему на глаза. — Не смотри, — говорит он, — пробуй. Люцифер сосредотачивается на ощущении во рту. Ему кажется, он жует вату, без вкуса и запаха. Но следующий кусочек оставляет на языке сахарный отблеск, и он всем вниманием гонится за ускользающей сладостью — а потом корица и карамель заполняют рот и ударяют в нос, будто взрыв сверхновой, и он замирает, пережидая волну ощущения. Он сидит на стуле в их кухне, босыми ногами на полу, по полу из приоткрытой балконной двери тянет остатком утренней прохлады. Рука Маркуса все еще лежит на его глазах и на лбу, его рот и щека в карамели… И он полностью обнажен. Бездна, он забыл одеться? Он забыл одеться. Люцифер стонет от неимоверной глупости ситуации и смеется, берет Маркуса за запястье, целует пальцы — а Маркус смотрит на него сначала внимательно и цепко, а после — улыбаясь. — Я переставлю всю мебель в гостиной, — говорит он. — Можно ее вообще заменить. Хочешь? — Не нужно, — Люцифер качает головой. — Правда, радость моя. Я в порядке. — Поверю, когда доешь. Люцифер сосредотачивается на тостах, которые прекрасны даже чуть остывшими. И на кофе, который на него не действует вовсе, но вкус его восхитительно горек и оттеняет сладость тостов. Когда завтрак, к его сожалению, заканчивается, он наконец-то чувствует себя — собой. Люче Ксенакисом, материальным существом, на Земле настолько полностью, насколько это возможно в его метафизических обстоятельствах. Он допивает кофе, кидает взгляд на часы — конечно же еще рано, как же может быть иначе, — и увиденное приводит его в ужас. Они совершенно безобразно опаздывают: Маркус приедет на работу не на полчаса раньше, а всего лишь минуты за две до начала рабочего дня. Для него самого время не так критично, до встречи с фондом еще два часа, но нужно выбрать доспех для этой встречи, а он — в кои-то веки — не уверен в образе, который хочет показать. Четверть часа спустя уже полностью собранный Маркус застает Люцифера в нижнем белье и в носках перед открытым шкафом в гардеробной, и с него наверняка можно писать аллегорию Нерешительности. — Люци, — говорит Маркус, окинув взглядом композицию, — я побежал. Что у тебя сегодня? — Фонд, — Люцифер морщится. — И две лекции. После совещания и после обеда. И совещание по поводу завтрашних двух операций. Я зайду за тобой к семи? Сходим поужинать? — В не слишком пафосное место, — просит Маркус. — Мой местный первый ассистент порекомендовал стейкхаус, предлагаю попробовать. — Я же говорил, что ты их всех обаяешь, — заявляет Маркус. Подходит ближе, оглядывает костюмы и показывает пальцем. — Вот этот. С той рубашкой, которая как кольчуга. Серая, со стальным отливом. Луи-Виттон. И костюм от Прада. Черный, цвета его короны. Люцифер поднимает бровь, а Маркус только усмехается. — Враги падут перед тобой, — говорит он. Люцифер смеется. — А студенты? — А студенты пусть трепещут, им полезно. Люцифер целует его в губы и выталкивает из гардеробной, иначе они однозначно везде опоздают, и точно не на пять минут.

***

Совещание с представителями фонда планировалось — и заявлялось — как исключительно техническое. Шарлотта выкрутила руки всем, кому следовало, и речь должна идти только о включении новой операции в список и о деньгах. Люцифер, до того как переступить порог, собирался отказаться от гонорара, но, войдя в комнату совещаний, передумывает мгновенно. Это не техническая встреча. Во-первых, сама комната — не обычный зал совещаний госпиталя, с белыми стенами, металлическим столом и пластиковыми стульями. Это «важный» зал для важных людей: паркет, панели на стенах, дизайнерский стол из стекла и металла, и кресла из гнутых трубок и кожи. Картины: оригиналы второстепенных абстракционистов из госпитальной коллекции. Во-вторых, со стороны фонда юристы и два медицинских эксперта — он помнит их по фотографиям на сайте фонда. Профессора нейрохирургии, увешанные регалиями. У него самого регалий меньше — только те, от которых спрятаться в работе было совершенно невозможно и которые сами догнали его. Они куда значительней, но в эффектности он, конечно, проигрывает. Души экспертов полупрозрачны, никакой глубины, и никаких сожалений. Даже сейчас, когда они, очевидно, собираются доказать, что оперировать безнадежного ребенка будет крайне опрометчиво. Когда он входит в комнату, эксперты с юристами бросают на него один взгляд и выпрямляются, явно не отдав себе в этом отчета. Люцифер задавливает поднимающуюся ярость, смотрит на них, как смотрел бы на поднявших бунт демонов нижнего круга, и садится на свое место, напротив них, между младшим юристом из конторы Шарлотты и представителем госпиталя. Оба ерзают и сглатывают. Неважно. Эксперты могут рассчитывать только на преимущество в информации и что это за преимущество вполне очевидно: у них была возможность изучить досье пациентки, а у него — нет. Досье он должен получить после этой встречи, у госпиталя оно отсутствует: Мия не наблюдалась в UCLA. Ну что ж. Он протягивает руку. — Досье, будьте так любезны. Это не просьба, и человек фонда подчиняется автоматически. Он переводит внимание на документы, люди вокруг расслабляются, кашляют. — Если никто не против, мы начнем, — говорит адвокат фонда. Они представились, но он не собирается запоминать их имена. Этот, с грязно-серой душой, хотя бы чувствует вину за то, что собирается сделать. Ничего, он еще молод, его еще научат прощать себя за что угодно и он попадет в Рай. — ….Такой сложный казус, мы прекрасно понимаем ваше желание помочь ребенку, но мы должны быть объективны… Люцифер выключает их слова из активного восприятия. Случай в самом деле тяжелый, и ему нужно понять, есть ли у Мии шанс выйти в ремиссию. Если удалить всю опухоль — шанс будет, но положение опухоли таково, что… Он раскладывает фотографии мозга ребенка на столе, отодвинув другие бумаги, кто-то рядом издает возмущенное кваканье, это отвлекает, и Люцифер пару секунд смотрит на этого кого-то — его душа совсем искорежена, чем-то изъедена, будто ржавчиной, — и тот замолкает. Двадцать минут спустя у него есть решение, он всплывает из мыслей — к самому концу презентации. Презентации, Бездна, Девятый круг и все безумцы его. Со слайдами на белом экране. Слайдами, доказывающими безнадежность даже попытки спасти этого ребенка. — …Это будет жестоко в первую очередь по отношению к самой девочке, — говорит эксперт-докладчик, и в его голосе — удовлетворение хорошо проведенным анализом и лишь легкое сожаление. — Полностью неэтично давать надежду и ребенку, и ее семье в подобной ситуации… — Зачем вы пошли в медицину, профессор? — прерывает его Люцифер. Рядом давится воздухом представитель госпиталя. Эксперт хлопает на Люцифера глазами. Он хочет возмутиться вопросом, это видно, но все, что он сейчас в состоянии чувствовать — это необъяснимый логически ужас. Ну, может, хоть ужас заставит его посмотреть на себя объективно. Ирония ситуации в том, что раскаяние может столкнуть его в Ад — но избавит десятки детей от смерти и боли, даст им будущее, и разве риск не стоит того? — Вряд ли вы шли в медицину чтобы оберегать деньги благотворительных фондов. Вы даже не попытались найти возможность вылечить этого ребенка. И вы говорите об этике? — Вы ослеплены гордыней, доктор Ксенакис! — второй эксперт фонда вскакивает на ноги, пышущий яростью. — Существуют безнадежные случаи, но вы не в состоянии это признать! Вы не в состоянии признать, что вы не всесильный Господь! Адвокат фонда закрывает лицо руками, а Люцифер усмехается. О, если бы они только знали, с кем разговаривают. Кому, как не ему, известно, насколько он на самом деле, в том, что имеет значение, полностью беспомощен. Он — Отмщение, Судия без права миловать, и все его дела сгорят в конце времен. Но это же не повод не пытаться. Вся медицина, если подумать, — безнадежный бой со смертью. Как и вся человеческая цивилизация. Когда-нибудь даже Вселенная потухнет, и все исчезнет — ну и что? …После этого пассажа эксперта, в принципе, можно вставать и уходить, Шарлотта разнесет их в клочья на базе религиозного фундаментализма и банальной зависти. Но ему нужно дожать их сейчас. У ребенка мало времени. — Несомненно существуют безнадежные случаи, — говорит Люцифер. — Но не этот. Вы можете вывести фотографии сканов на экран? — обращается он к интерну, сидящему за компьютером, тот судорожно кивает и картинка презентации меняется на фотографии мозга Мии. Люцифер встает. Вскочивший эксперт падает на стул, будто ему ноги подрубили, а тот, что у экрана, отодвигается подальше при его приближении. — Вы можете вернуться на место, — разрешает ему Люцифер. Тот подчиняется, не говоря ни слова. Он в смятении — ну и хорошо. Может будет от этого хоть какой-то толк. Люцифер поворачивается к сканам и начинает объяснять.

***

На обеде в госпитальном кафетерии его настигает Шарлотта. Люцифер стоит у раздачи, — энтузиазма блюда в нем не вызывают никакого, но и вовсе не обедать нельзя, неестественно, — когда слышит за спиной шуршания и передвижения, и ослепительная Шарлотта оказывается рядом с ним. Интерны смотрят на них с почтительного отдаления, отгородившись подносами. — Люче, — говорит она, — я должна извиниться. Он поднимает бровь. — Прямо здесь? — Я собираюсь тебя похитить и накормить нормальной едой. Здесь я не вижу ничего достойного наших желудков. — Лучше напои нормальным кофе, — говорит Люцифер, с облегчением выбираясь из очереди. Толпа расступается перед ними, как Красное море перед Моисеем в старом и смешном голливудском фильме. — После салата, — заявляет Шарлотта безапелляционно. — У меня лекция в два, — замечает Люцифер, садясь в ее машину. Озвученный ей адрес кафе недалеко, но идти туда пешком по жаре — не лучшая идея. — Успеешь. Шарлотта стартует так, будто действительно похитила его и уходит от погони. Спустя пять минут они уже сидят в кафе за деревянным столиком, в зале с работающим и тихим, а не хрипящим от натуги климат-контролем. Чудо из чудес. Кофе и салаты здесь делают по-европейски, то есть съедобно, и у Люцифера даже просыпаются интерес и аппетит. Нет, он не снобирует американско-мексиканскую кухню, но кофе и салаты — не сильная ее сторона. Особенно кофе. — Я была уверена, что все предусмотрела, — говорит Шарлотта, смотря на него поверх маленькой фарфоровой чашечки. — Они уверяли, что никаких проблем не будет. Прости, это мой недосмотр. Я должна была приехать лично, а не посылать помощника. Люцифер пожимает плечами. — У тебя наверняка есть дела поважнее, чем лично меня опекать, особенно если ты была уверена, что все в порядке. — «Поважнее»? — Шарлотта смотрит на него с таким изумлением, что он отвлекается от кофе и всматривается в нее. У нее мелко, едва заметно трясутся руки, спина прямая, напряжены плечи… — Ты боишься? — спрашивает он ошарашенно. Она работает с ним и Маркусом много лет, он никогда не видел такой реакции. Он вообще никогда не видел, чтобы Шарлотта «Пиранья» Ричардс боялась хоть чего-нибудь. — Почему? Что случилось? — Профессор Стивен Ларкин приехал в свой кабинет после вашего утреннего совещания, позвонил мне, назначил встречу, но не дождался и вышел из окна. Стивен Ларкин — тот профессор-докладчик, увидевший тень его гнева, ощутивший касание Ада, увидевший себя без прикрас в пламени… Люцифер проводит ладонью по лицу. Бездна. Он не хотел такого исхода. — Он погиб? — В реанимации, насколько я знаю. Когда я приехала, его забирала скорая. Так. Что-то тут есть очень странное. Очень, очень странное. — Он позвонил тебе лично? Он был твоим клиентом? — Нет, он… — Шарлотта встряхивает головой, и ее взгляд проясняется и леденеет. — Нет. Он позвонил мне из-за моей репутации. Так он сказал. Заслуженной репутации совершенно беспринципного адвоката, могущего отмазать практически любого клиента. Разумеется, на самом деле принципы у нее есть, как и ограничения, иначе бы Люцифер с ней не работал, но снаружи они незаметны. — И сразу после этого он вышел из окна. Какое интересное совпадение. — И в самом деле, — Шарлотта задумчиво прокручивает кофе в чашке. — Очень интересное. — Что еще интересно, фонд хорошо подготовился к совещанию, платить они не хотели совершенно и давили очень сильно. — Но проиграли. Он не понимает ее взгляд. — Я смог доказать небезнадежность этого случая так, что у них не осталось выбора. Благотворительный фонд с их репутацией все же не может сказать публично: «Мы не будем платить за спасение маленькой девочки, потому что не хотим». Но как эта проблема вообще возникла, почему Мия попала в их списки? Ее диагноз не сильно изменился за последние три месяца… Он не чувствует от Шарлотты ее обычного цепкого внимания и прерывает сам себя: — Дорогая, — он наклоняется вперед, — что случилось? — Мой помощник раздумывает над тем чтобы уйти в монастырь. Или переметнуться в прокуратуру, — она сглатывает. — Я очень долго не замечала того, что должна была заметить куда раньше. О. Он, как последний идиот, думал, что она поняла давно, что решила доверять, что это — то, что он такое, — не имело для нее значения. Действительно, разве такое могло случиться? — Ты думала, что я разгневался и убил этого профессора, потому что он пошел против меня, — ему кажется, его горло пересохло, и слова разрывают его изнутри, будто осколки стекла. — И думала, что из-за твоей ошибки я поступлю с тобой так же. — Я не знаю, что я думала, — говорит она, смотря на него прямо, и его чуть отпускает. В ее взгляде нет ни ужаса, ни отвращения. И она не лжет. — Я в самом деле не знаю. Это был… абстрактный страх. — Был? — Надеяться очень глупо, но он все же не в силах удержаться. — Ты не хочешь смерти этого профессора. Несмотря на то, что гневаешься. — Он сволочь, — говорит Люцифер прямо. — Но это же не причина, чтобы обречь его Аду из-за самоубийства, в самом деле. Никого нельзя обрекать Аду, дорогая, но изменить ситуацию выше моих сил. — Но ты бы хотел? — она всматривается в его лицо, а он усмехается криво. — О да. Но милости не существует, как и справедливого суда, и этого не изменить. Остается только… — он пожимает плечами. — Пытаться, — говорит она. — Да. — Лечить безнадежных больных. Он кивает. Она кивает в ответ. Чуть улыбается. — Люцифер? Так странно слышать собственное выбранное имя в открытую и не от Маркуса. — Да, дорогая? — Еще кофе? Он смеется и соглашается.

***

После последней лекции Люцифер забегает в кабинет, — до совещания с командой полчаса, — скидывает доспех и принимает душ. Он не потеет так сильно, как люди, но все равно чувствует себя грязным. Будто пепел прилип к коже. Последний час костюм давил на плечи так, словно и впрямь был из металла. Он выходит из душа, вытирая голову, смотрит на аккуратно развешенную одежду и его мутит от одного взгляда на черную ткань. Он устал, так устал от черного железа. Он надевает хирургическую пижаму, перемещает костюм в шкаф. Это хороший доспех и послужил ему сегодня верно. Но — достаточно. Еще десять минут, до зала совещаний неспешным шагом — пять. Люцифер подходит к окну, смотрит вниз. …Если профессор Ларкин не пытался совершить самоубийство, если из окна его вытолкнули, то дело в том, о чем он хотел рассказать Шарлотте. Сам факт звонка Шарлотте его приговорил. Вполне возможно, это совершенно не связано с неудачной попыткой выбросить Мию из списка фонда, мало ли в каких грехах он хотел признаться. Но совпадение интересное, и сама попытка вычеркнуть ребенка из списка — Люцифер не понимает ее причины. Ничего критически не изменилось в клинической картине с момента попадания Мии в список, он специально проверил. Почему тогда те же эксперты сочли ее для списка подходящей, а сейчас изменили мнение? Что изменилось, если не клиническая картина? …Интересно, думает он, выходя из кабинета, были ли другие такие случаи? Или же он просто все усложняет, у фонда банально не хватает денег, а его менеджеры решили сэкономить на нефотогеничных жизнях? Но если бы речь шла только об экономии, проснувшаяся совесть профессора могла бы побудить его выйти из окна, несомненно, но позвонить самому зубастому адвокату Лос Анджелеса? Впрочем, финансовые проблемы фонда можно проверить, это не так сложно. Он формулирует о чем следует сказать Маркусу, запоминает, и выбрасывает из приоритетов на ближайшие три часа. Сейчас он не должен думать ни о чем, кроме грядущих операций. Когда он входит в зал совещаний, команда уже в сборе и поначалу смотрит на него напряженно, слухи о битве с фондом наверняка дошли и до них. Но вскоре расслабляется — и совещание проходит вполне удачно. Ему подобрали хорошую команду. С его людьми дома в Чикаго, конечно, не сравнить — но ведь и не нужно. Они профессионалы, понимают его предложения и думают, прежде чем спорить. Чего еще желать. Ему нужно бы заехать домой переодеться перед ужином, но ему не хочется оказаться там одному, и он решает не думать, почему. В шкафу кабинета выбор невелик, по одному костюму на привычную роль, и сегодняшний доспех вдобавок, и он замирает в нерешительности. А потом усмехается, выбирает, и чувствует будто что-то тяжелое скатилось с плеч. Казалось бы, всего лишь одежда. Какая глупость. Но он улыбается, выходя из кабинета. И улыбается еще шире, когда приезжает на работу к Маркусу, и каждый встреченный полицейский провожает его неверящим взглядом. Маркус, разумеется, на совещании со своей командой. Ровно в семь Люцифер стучит в стеклянную стену, открывает дверь, и машет всем рукой с порога, когда команда поворачивается к нему. Один из детективов — Даниэль Эспиноза, — заходится кашлем, чуть не роняет стакан ужасающего, судя по виду, кофе, и мисс Лопес хлопает его по спине. У нее сияют глаза, и это прекрасное зрелище. Вторая детектив, Хлоя, тоже вроде бы Эспиноза… нет, Декер, Хлоя Декер, ошарашена и смотрит явно неодобрительно. О, наследие пуритан, как ты портишь женщин! Маркус, смеясь одними глазами, втягивает его в комнату, захлопывает дверь и целует его в губы. — Пару минут, — просит он. — Конечно, — Люцифер поводит рукой в воздухе. — Не обращайте на меня внимания! — О да, — бормочет Даниэль, — это же так легко… Люцифер усмехается, прислоняется к стеклянной стене и складывает руки на груди. Детективы ставят точку в обсуждении записей наблюдения с камер вокруг места убийства — обсуждать там явно нечего, потому что ничего интересного на камерах не найдено, Хлоя приглашает всех на завтрашний ужин — включив в приглашение и Люцифера, что неожиданно, но приятно, — и они наконец-то заканчивают. И он может взять Маркуса за руку и увести с собой под взглядами участка. Маркус героическим усилием держит лицо на всем пути до машины, и смеется только сев рядом с Люцифером. — Ни одного плевка в спину, даже метафорического, — говорит Люцифер, выезжая со стоянки. — У тебя хорошие сотрудники. — О, Люци, — глаза Маркуса сияют, — ты восхитительно выглядишь. — Цвет фуксии в этом сезоне крайне популярен, — замечает Люцифер, усмехнувшись. Розовое идет ему, и если некоторые считают розовый не мужским цветом — это не его проблема. — Ты видел лица твоих подозрительных федералов? Мне кажется, у них случился запор. — Когнитивный диссонанс у них случился, — фыркает Маркус. — Но это и неплохо. Все, увеличивающее шансы того, что Маркуса фатально недооценят — неплохо. Они добираются до стейкхауса, снаружи весьма непримечательного. Но мясные запахи внутри правильные, и никто не шипит проклятия под нос, пока их ведут через зал к заказанному столику, таких красивых. Даже группа байкеров. Смотрят, разумеется, но иное было бы странно. А официанты и вовсе глазом не ведут. Неплохо, посмотрим как тут кормят. Стейки вполне соответствуют высоким требованиям Маркуса, и Люцифер ест даже с удовольствием — потому что наслаждение Маркуса очевидно, а зрелища лучше в мире не существует. — Мне нужно кое что проверить, — говорит Люцифер, когда они переходят к кофе. И рассказывает о крайне странном поведении фонда. — Скорее всего это ничего не значит, кроме слишком жадных менеджеров, но… — Но один из их экспертов сразу после внезапно вышел из окна, — Маркус смотрит задумчиво. — Я поинтересуюсь расследованием. Куда его увезли? — К нам, в реанимацию травмы. Шансы, что он очнется, крайне малы, но он пока жив, я узнавал. — Ты ведь не можешь сказать было ли это самоубийство?.. Люцифер качает головой. — Цепи, тянущие нас в Ад, не различаются по типу железа. Если он позвонил Шарлотте, то, скорее всего, чувствовал вину. Самоубийство неотличимо на ее фоне. Маркус кивает. — Я проверю, что там с финансами фонда. То, что они наверняка уже такое проворачивали, очевидно: слишком разозлились, что с тобой не получилось и задействовали артиллерию. Глупо, но объяснимо. — Гордыню задело, — хмыкает Люцифер. — Вместе с жадностью. — Но ты прав, ситуация странная сама по себе. В ее болезни в самом деле ничего не изменилось? — С точки зрения медицины — ничего критического. Я поговорю с местными, были ли другие похожие случаи. Сегодня было немного… не до праздных доброжелательных разговоров. Но я написал домой, Анна обещала узнать. — Этот фонд работает у нас? — удивляется Маркус. — Этот фонд работает по всей стране. — Еще меньше шансов, что у них настолько плохо с финансами. Хотя все бывает, разумеется, — Маркус трет лоб. Люцифер ловит его за руку и сжимает пальцы. — Неудачный день? — Бессмысленный, — вздыхает Маркус. Они допивают кофе, расплачиваются, и в машине Маркус откидывает голову на спинку кресла и трет лицо руками. — Сплошные тупики и ничего конкретного. Куча камер в этом городе, но совершенно не там, где нужно. И никто из информантов не говорит ничего полезного, бандиты этого города не убивали нашего полицейского. Если бы не кадиллак и не снайпер, я бы решил, что они врут. Но они все — простые люди, прямые. Никто бы из них не стал нанимать снайпера. Они бы расстреляли его из окна машины и все на том. — Почему люди в кадиллаке так не сделали? — спрашивает Люцифер. — Прекрасный вопрос. Не хотели утруждаться? Или рисковать, тем что Малкольм в последнюю минуту что-то заметит и выстрелит первым? — Возможно. — У тебя есть предложение, — Маркус поворачивает к нему голову. — Ощущение, — поправляет его Люцифер. — Видишь ли… Судья редко бывает одним лицом с палачом. Люди в кадиллаке судили твоего Малкольма, приговорили его и пронаблюдали за приведением приговора в исполнение. Но они — чисты, а палач — грязен. Ему не место в их машине, это два совершенно разных мира. — Люци… — Я был палачом моего Отца, — говорит Люцифер спокойно. Почему-то это легко сказать сейчас. Совсем не больно. — Мне, как ты понимаешь, не было места рядом с ним и рядом со всеми остальными моими чистыми братьями и сестрами. Падение только усугубило ситуацию… Я в порядке, радость моя, не смотри так трагически, — он улыбается Маркусу. — Подумай лучше, под каким законом подписался этот Малкольм и как его нарушил. — И вряд ли речь идет о наркотиках или мелком рекете, — вздыхает Маркус. — Машина Малкольма была на месте, куда выбросили тело Джей МакДугалл. И он не сообщил о теле. И мог проехать там раньше, хотя я не представляю что он там забыл, это место было вне его обычного ареала, там даже наркоту не продают. Но это — единственное изменение рутины, которое мы пока нашли. Что ничего не значит. Они добираются до дома. И когда уже поднимаются по лестнице Люцифер с некоторым удивлением осознает, что устал. Очень устал. Настолько, что очень хочется привалиться к Маркусу, позволить поднять себя на руки и не шевелиться. — Тебе не кажется, что это ничего не значит, — говорит он. — Ты опасаешься поспешных выводов и себя останавливаешь. — Верно, — хмыкает Маркус. — Следующий шаг — это прямиком в федеральное дело, а оно воняет крепче навоза. — Ты уже его сделал, радость моя, и теперь бессмысленно зажимать нос, тебе не кажется? Маркус тихо смеется, они выходят в гостиную, Люцифер почти отводит глаза — и застывает на верхней ступеньке. Гостиная выглядит иначе, чем утром. Рояль стоит ближе к окну, диван развернут иначе, кресло… — Маркус… — В обед приехали специальные люди и немного переставили мебель, — Маркус пожимает плечами. — Не волнуйся, это те специальные люди, которые знают как обращаться с роялями. У них даже настройщик был и все проверил. Люцифер делает последний шаг, замирает напротив Маркуса — черного силуэта на фоне темнеющего неба. — Люци? Люцифер облизывает губы. — Отнеси меня в спальню, пожалуйста, — просит он. — О, — выдыхает Маркус и подается к нему.