Второе правило Нокса

Во всех их домах ванная должна обязательно быть облицована камнем. Настоящим — хотя бы на полу. Не керамикой, ничем созданным людьми, только людьми обработанным. И чем больше плиты на полу — тем лучше. На цену аренды это влияет не лучшим образом, но тут ничего не поделаешь: керамику огонь ада сжигает, а камень — нет. И пепел в камень не въедается. Дело тут в иерархии Творения, огонь Ада — категорический сноб и крайне к иерархии чувствителен. Когда Каин засыпает, Люцифер тихо выскальзывает из спальни, встает посреди ванной, прикрывает глаза и выдыхает. Позвать Ад очень легко, кажется, куда легче, чем было до визита Михаила. Аду понравилось наказание слишком наглого Архангела, и огонь ластится к рукам Люцифера. Ему не нужен созданный Отцом трон, чтобы ощущать Ад, чтобы отдавать приказы и знать — выполнены ли. И карать тех, кто не выполнил — хоть и редко, такое случается. Демонам необходимо проверять иерархию на устойчивость: сильна ли, устоит ли. С этим можно только смириться, не ему менять их природу. Те, кто того хотят, меняются сами. Тяжесть Лимба стискивает ему голову до боли, но это привычная и небесполезная боль, и он ее игнорирует. Скопилось две тысячи триста пять запросов лично ему — он смутно ощущает, что его материальное тело садится на пол в центре пылающей пентаграммы и человеческий облик оплывает с него, хорошо, что Маркус спит… — сознание разделяется на сотню потоков. Решение вопросов занимает шесть часов семь миллисекунд субъективного времени, объективно на Земле проходит не больше двадцати минут — пока он, наконец, добирается до причины своего погружения в Ад вне графика: земные сутки назад он приказал сделать Маркусу клинок, и сейчас пришел забрать работу. Он хотел бы подарить Маркусу гладиус, но, к сожалению, его невозможно носить с собой на Земле, поэтому он заказал складной нож, на который разрешение не требуется, и который влезет в карман джинс. Маркусу так будет спокойнее: всегда иметь оружие при себе. То, что этот нож, возможно, воткнется в спину какому-нибудь ангелу побудило его демонов — и единственного в Аду человека-оружейника, — превзойти себя. Ангелов его вассалы ненавидят истово, и не то, чтобы он их не понимал. Только ненавидеть братьев и сестер он пока не может — но уже почти перестал любить. До «совсем» осталось полшага, и как бы ему хотелось, чтобы никто не толкнул его этот шаг сделать. Это же так просто, право, всего лишь оставьте нас в покое… Нож черен, гладок, будто шелк, клинок с рукоятью кажется одним целым. Прекрасная работа. Оружейники гордо выпрямляются под его похвалой, и он забирает нож на Землю. На мгновение от боли в голове все перед глазами вспыхивает белым, но вместе с пентаграммой гаснет и боль. Люцифер утирает лицо все еще когтистой лапой — чтобы вернуть человеческий облик потребуется еще несколько минут, — и промаргивается. Он сидит на каменном полу ванной, на его правой ладони лежит во всей своей красе нож. А в дверях ванной стоит Маркус и смотрит на него. — Прости, — говорит Люцифер, и сам едва не морщится от шуршания своего голоса. Люди так не звучат. — Я не хотел тебя будить. Он встает, с него на пол осыпается пепел и распадается в пыль. Шагает к Маркусу и протягивает ему нож. — Подарок тебе, моя радость. Маркус берет нож так, будто это Эскалибур, не меньше. — Я использую его только если будет необходимо, — обещает он. — Только для твоей защиты. — И своей, — добавляет Люцифер. — Как пожелаешь, — говорит Маркус после паузы. Люцифер улыбается ему — наверняка это ужасающее зрелище, но Маркус даже не вздрагивает. — Иди ложись. Я сейчас приду, только пепел смою. Пять минут. Маркус кивает и исчезает за дверьми ванной. Люцифер встает под душ — слишком горячий поначалу, когти мешают нажимать дизайнерские тактильные кнопки, со старомодными ручками было проще. Закрывает глаза и подставляет лицо воде. Нужно сбросить с себя Ад, наконец, почему-то после визита Михаила это совсем простое действие стало куда сложнее. Или же Ад куда ближе… — Прошло больше пяти минут. Маркус совсем близко. В шаге за спиной. Горячие ладони ложатся Люциферу на плечи. Мягкие губы касаются шеи, чудовищного шрама, идущего на затылок. Люцифер стонет и откидывает голову назад. Маркус обнимает его со спины, так осторожно. У Маркуса стоит, что ощущается более чем отчетливо. — Никогда не пойму, как у тебя может вставать на меня в таком виде, — шепчет Люцифер. Так менее слышно, насколько у него нечеловеческий голос. — Потому что ты не видишь, как ты красив, — говорит Маркус. — Живой огонь, сильный, опасный, прекрасный… — Весь в шрамах. — Это — цена твоей победы, — Маркус целует его плечи, оглаживает грудь. — Она не может быть уродлива. Ты победил Ад. Ах, если бы, если бы… — Хочу тебя, — шепчет Люцифер. — Пойдем в постель, — Маркус тянется выключить воду, но Люцифер его останавливает. — Нет. Здесь. Сзади. Пожалуйста. — Ты уверен? Они столько лет стараются не трогать шрамы от его крыльев, вязь его проклятия, но он наконец-то устал их избегать. Да, они существуют, нет, он не даст им над собой больше власти, чем у них есть уже. Хватит. — Да. Маркус накрывает его собой, прижимает к каменной стене душа, и Люцифер стонет — ему кажется, изнутри и снаружи его омывает любовью, и закрывают от зла, и он не чувствует ни боли в шрамах, ни тяжести оков, ни разрывающих зубов проклятия. — Люблю тебя, — шепчет он, а из горла вырывается звук не человеческий и не ангельский, будто у него не горло вовсе, а инструмент давно забытой музыки. — Я так люблю тебя, моя любовь да пребудет вечно, хранит тебя вечно… — Я так люблю тебя, — задыхаясь, шепчет Маркус в его спину, — пусть тебе будет легче, пусть уйдет боль, пожалуйста, пусть… О, Люци! Люцифер цепляется за стену и переводит дыхание, разворачивается и подхватывает Маркуса на руки. Тот ловит поцелуй, улыбаясь. И пока Люцифер маневрирует, чтобы выбраться из душа и не уронить их обоих, вытягивает ногу и пальцем ноги выключает воду, которую Люцифер уже и прекратил замечать.

***

Хорошо, что ему нужно куда меньше сна, чем людям, потому что заснули они так поздно, что было уже очень рано. Встал Люцифер первым, и коварно перенастроил их будильники, чтобы Маркус поспал на сорок минут дольше. Приготовил завтрак, оставил Маркусу омлет в держащем температуру духовом шкафу — прогресс просто замечательная вещь! — оставил записку и уехал в госпиталь с рассветом. Операцию Мии удалось втиснуть в уже утвержденное расписание только сегодня. Первой, совсем рано, в восемь утра. Вторая, после обеда, к счастью, судя по досье, куда проще. И переставить ее будет достаточно легко, если потребуется, потому что Люцифер никак не может гарантировать, что закончит с Мией за шесть часов, и что его команда сможет работать после на необходимом уровне. Он-то сможет, не в первый раз… …Не зарекаться, в медицине может случиться что угодно. Люди совершенно непредсказуемы. И уж совсем не стоит рассчитывать на определенную сложность операции заранее. Сколько бы опыта ни было, гордыня — верный способ убить пациента. Не его руками, не сегодня. Уже готовясь выходить из кабинета, Люцифер видит, что у оставленного на столе телефона вспыхивает экран — пришло сообщение, — но выбрасывает это из головы. Все потом, сейчас Мия. Тихий улыбчивый ребенок, совершенно нефотогеничный, разумеется, и грустный. Ждать ее будет бабушка, со стороны матери, явная мексиканка и столь же явная католичка. Уже сообщила ему, что будет молиться Деве Марии и святому Перегрину за успех операции. Первой никогда не существовало, а второй — в Аду, как и множество признанных святых, врачует души в Лимбе, но какая в самом деле разница, если ей так будет легче. Кто его знает, работают же невозможные амулеты, волей смертных работают, чем же еще, так может и тут сработает хоть что-то. Удача не помешает. Успех возможен, он сам доказал это фонду, но будет сложно — даже ему. …Операция, в результате, длится семь часов, и он понятия не имеет дышал ли последний час или нет. Судя по тому что его команда не шарахается от него, когда они выползают из операционной — все же дышал. Хорошо. Хорошо. Он стекает на ближайший замеченный стул, упирает затылок в стену и концентрируется на дыхании. И на белом потолке. Потолок недавно красили — и краской иного оттенка, чем изначально. Вдох-выдох. Дыши, ты выиграл, все получилось, у нее теперь есть шанс, огромный шанс выйти в ремиссию, почти гарантия, хотя в медицине гарантий и не бывает. Все хорошо. Вот только голова такая тяжелая и рук не поднять. Ему в руки вкладывают стаканчик, и лицо Ала, первого помощника — бледно-зеленоватое, с провалившимися глазами, — вплывает в зону зрения. — Вам надо попить воды. Доктор Ксенакис, вы меня слышите? — Слышу, — говорит он. — Разлить боюсь. — Мы поможем. Они правда помогают — первый помощник и главная медсестра стабилизируют ему руки, чтобы он мог попить. Мда… Это психосоматическое, от усталости разума, у ангелов руки трястись не могут, мускулы не устают так, как у людей. — Боюсь, — говорит он, — вторую операцию сегодня придется передвинуть. Не думаю, что я смогу работать с нужным качеством. Его команда устало смеется в ответ. — Не уверен, что я смогу вести машину, — говорит первый помощник. — Кстати, доктор Ксенакис, вам тоже не стоило бы. Это верно, что не стоило бы. Руки у него перестанут дрожать… вот сейчас, сейчас перестанут, еще пара минут, но он может начать обдумывать операцию, как только чуть отдохнет. За рулем это будет неприемлемо опасно для окружающих. Он не уйдет совсем уж глубоко, но… — Я вызову такси, — обещает Люцифер. — Честное нейрохирургическое. Вокруг хихикают. У него неплохая команда, во время операции он их вовсе не замечал, но все делалось правильно и вовремя. У него есть пара непринципиальных коррекций, но это ждет. Он допивает воду и таки встает, приказывая телу подчиниться. Тело подчиняется — куда ж ему деваться. Обводит взглядом команду. — Отличная работа, спасибо вам всем большое. Они замирают и смотрят на него ошарашенно, он спиной чувствует их взгляды, пока идет к выходу. Их что, никогда не хвалили? Странные здесь порядки, ну да неважно. Синьора Мария Луиза Сантьяго Гарсия Эстебан сидит в зале ожидания, стиснув четки в сухих руках, губы шевелятся — наверняка молитва, — которую она прерывает стоит ему выйти из дверей. Рядом какой-то молодой человек, и молодая женщина — может дети, может внуки. Вскакивают при его приближении, и помогают синьоре Марии Луизе встать. — Операция прошла успешно, — говорит Люцифер, и в глаза людей возвращается свет. Тот единственный свет, который он может принести с Падения, после того, как в нем сгорело все остальное. Но он, право, не жалеет. Надежда людей светит ярче чем любая звезда во славу Отца. — Она поправится? — спрашивает мужчина. — У нее очень хорошие шансы, — говорит Люцифер. — Теперь все зависит от нее. Она боец, я в нее верю. Во что еще ему верить, кроме как в людей. — Доктор, — синьора Мария порывается схватить его за руку, но он как можно вежливее уворачивается, — я буду молиться Христу за вас! — Христу можно, — разрешает Люцифер и сбегает, пока ему не пообещали еще чего-нибудь.

***

О пришедших сообщениях он вспоминает только дома. Первое — от Маркуса. «О, как ты коварен, — писал Маркус, — я даже почти выспался, как ты мог так со мной поступить?» А вот второе — от Анны. И это просто два слова: «Проверь почту». Он делает себе кофе и проверяет почту. Некоторое время спустя — он не знает какое, он просто смотрит на город, а перед ним остывает кофе, — он встает и проходит к роялю. Ему нужно уложить присланное в голове, а сильные сложные эмоции очень сложно вербализировать. Музыкой проще. Даже если эту музыку человеку слушать будет невозможно. Мия не была единственным странным случаем, о, нет. Анна поспрашивала вокруг, и, разумеется, присланные копии документов совершенно нелегальны и должны быть уничтожены, но… Но у них только в Чикаго, только в их госпитале три подобных случая, и ему не нужно проверять список жертв, чтобы увидеть корреляцию. Жертвами были близкие родственники больных детей, младшая сестра, брат, старшая сестра. И всякий раз, когда происходило убийство, больных выбрасывали из списков фонда. Фондов. Потому что третий случай не имеет отношения к «Радужным улыбкам». Но Люциферу не кажется, что это — совпадение. Кем бы ни был этот «консьерж» — он не дурак. И использовал несколько фондов. Или… Или ему принадлежат несколько фондов. Скорее всего, именно так. Именно это позволило ему поставить нужных людей на контролирующие позиции, нанять нужных экспертов. …Теперь он совершенно уверен, что Стивен Ларкин не сам вышел из окна. Если он позвонил Шарлотте, это значит, он знал, что происходит. Возможно, не все. Люцифер надеется, что не все, его и так мутит от общей картины. И он надеется, что от его музыки сейчас не дрожат окна, потому что ему темно и ветрено, и в его эмоциях слишком много черного железа и огня. Стиверн Ларкин позвонил Шарлотте, кто-то либо прослушивал телефон в его офисе, либо просто слышал разговор. Секретарь, помощник, кому доверяют, на кого не обращают внимания. Возможно этот кто-то сам и выпихнул патрона из окна. Это неважно. То, что важно — владельца фонда возможно отследить. Двух фондов. Возможно, их больше. Даже наверняка. Ни один фонд не сможет обеспечить такое количество жертв, чтобы никто ничего не заметил. А это в свою очередь значит, что у того, кто за этим стоит — много денег. И очень, очень хорошие друзья в местной двухголовой политической гидре. Друзья, спонсоры, уважаемые люди, которые пользовались услугами — совсем специальными и не совсем, вряд ли он занимается только убийствами, скорее всего он просто… как это называется… расширил свой уже существующий бизнес. На такую… бизнес-идею просто так не выходят, должен быть запрос. Уважаемый, то есть, человек, причисляющий себя к людям высшего круга, с хорошим вкусом. Сделавший карьеру на ублажении сильных мира сего. Предоставляющий любые услуги, от частных самолетов, пентхаусов и наркотиков, до проституции, и до… особых нужд. Все жертвы были низшего и среднего класса. Пыль под ногами власть имеющих. Наверняка никто из них ни о чем не сожалеет, включая консьержа. Наверняка все они попадут в Рай. Будьте вы прокляты, думает он, и не знает, что за музыка льется сейчас из под его пальцев. Ну что ж… он на Земле всего лишь врач, пусть и очень хороший. Но у него тоже есть связи — достаточные, чтобы консьержа не смогли отмазать от разбирательства. И он не «самоубился» в тюрьме. Это потребует всего лишь десятка звонков… Когда он начинает вновь осознавать окружающее, солнце уже садится — а рядом в кресле сидит Маркус, прикрыв глаза. Люцифер спохватывается и дает музыке утихнуть. —- Прости, — говорит он, — я должен был тебя заметить раньше. — Твой гнев будто гроза и землетрясение, прекрасно и страшно, — произносит Маркус. Смотрит пытливо. — Что случилось? Что-то в госпитале?.. — В госпитале все хорошо, — Люцифер вздыхает. — Анна мне написала. — Анна?.. — Я знаю, как они находили жертв. И объясняет — как. Маркус сереет. — То есть… Мия — это не совпадение? — Нет, — тяжело говорит Люцифер. — Совсем нет. Моя информация совершенно нелегальна, но ты, я думаю, найдешь и легальную. — Мы его найдем, — обещает Маркус. — И он понесет наказание. Люцифер проводит ладонью по лицу. Право, странно, что она без когтей и из него не изливается адский огонь. — А его клиенты, Маркус? ФБР не достанет его клиентов. — Я очень постараюсь. Люцифер проводит пальцами по клавишам, нужно уже встать из-за инструмента, но он медлит. — Я верю тебе. Маркус поднимается из кресла и садится рядом с ним. Обнимает его за плечи. Люцифер кладет голову ему на плечо. — Мне хочется вмешаться, — говорит он после паузы. — Попытаться спасти из тех, кого отвергли фонды, насколько возможно. Хотя бы у нас дома. Хотя бы в моем госпитале. Как я мог такое пропустить?.. — Это не были твои пациенты? — Нет. Но… — Ты же не глава госпиталя, солнце мое. Не твоя зона ответственности. Он прав. Но королю Ада сложно смириться с ограничениями ответственности. — Я подниму связи когда мы узнаем сколько их, и кто они. Может быть… Маркус целует его волосы. — В Гетти привезли Пикассо, — говорит он. — Твои любимые корявые штуки. Завтра суббота. Не хочешь сходить? С утра? Люцифер не знает что сказать. Ему так тепло и так спокойно, будто ему подарили звезду и положили ее в самый центр его сердца. — О, Маркус… — И, — Маркус мнется, — у них там что-то типа феминистического месяца или вроде того… Они привезли картины Мари. Я… Люцифер распрямляется и обнимает его, прижимает к себе. Маркус прерывисто дышит ему в ключицу, Люцифер гладит его по спине и ждет. Маркус успокаивается, отстраняется. Улыбается кривовато. Глаза его сухи. — Я… — Он встряхивает головой. — Я так давно их не видел, но я… Не смогу один. — Ты не один, — говорит Люцифер, будто это не очевидно, в самом-то деле. — И знаешь, у меня идея. Давай позовем мисс Лопес. — Эллу? Но… — Но? — Люцифер поднимает бровь. — Ей нравится искусство. Это просто выход в свет, ни к чему никого не обязывающий, просто повод узнать ее получше вне работы. Почему нет? Мы сможем обсудить Пикассо между собой и немного тебя развлечь, а потом… Тебе не кажется, что с ней будет… легче воспринять выставку картин Мари именно как выставку картин? Или?.. Меньше всего Люциферу хочется, чтобы Маркусу было плохо. Их время с Мари было полно света, и стоит вспоминать свет, а не утрату. Она в Раю, и пусть они ее не увидят больше, у нее все хорошо. По-крайней мере в этом Папочка не врет: в раю в самом деле нет страданий и боли, и все хорошо. Он надеется, что ей позволено там писать… — Я тебя не заслуживаю, — серьезно говорит Маркус, а Люцифер фыркает. — Меня нельзя заслужить, счастье мое, только внезапно получить совершенно бесплатно! Маркус улыбается. — Сыграй что-нибудь? — просит он. Люцифер целует его в лоб и поворачивается к роялю, разминая пальцы. Ну что ж, «что-нибудь» так «что-нибудь»… Он давно пытался переложить римскую музыку для рояля, и вот как раз начало что-то получаться. Маркус замирает в удивлении, когда явно узнает мелодию песни, а потом смеется. — Люци! Люцифер только улыбается. И улыбается шире, когда слышит, что Маркус бормочет слова себе под нос. Ничего, у него не одна песня в колчане, он еще услышит как Маркус поет.