Расскажи мне о неволе

Сон взаправду был действенным способом ухода от реальности или же единственным достойным занятием, которым Кокоми могла в совершенстве заниматься, пребывая в королевстве обшарпанных стен. Мечта о сладостной свободе давно покинула ее разум, оставив в нем еще больше незалатанных провалов в памяти, и так загнивающей с каждым днем, хотя дни своего бесславного заключения она давно перестала считать, не различая день и ночь из-за заложенного кирпичной кладкой окна. Грезы ее кратковременного забытья были наполнены в основном редкими пейзажами оставленного дома или же дежавю, мимолетом проскальзывающего в чертогах воспаленного мозга. Лишь один раз ей снился человек, крепко обнимающий, своим присутствием восстанавливающий давно разбитое и растекшееся по полу подземелья, на отраду пронырливым крысам, сердце. Одним прикосновением наполненных удивительной лечебной силой пальцев он скрывал синяки со стертых в кровь колен, а когда его щиколотки ненароком прикасались к ее собственным, погруженным в открытые воды такого далекого теперь острова Ватацуми, что-то глубоко в груди Кокоми томилось в сладком тумане. Проснулась Сангономия, как бы это не было очевидно, в слезах, с болезненным и хриплым от недели упрямого молчания криком, больше похожим на жалобный плач новорожденного: — Горо! — ему в унисон вторил металлический звук громыхнувшего подноса с очередной подачкой, тошнотворный запах которой уже начинал скручивать иссохшиеся стенки вволю настрадавшегося желудка: Кокоми часто из принципа категорически отказывалась от скудной еды, приготовленной ее же взыскательными кровопийцами, находя многодневное голодание каким-то изощренным способом искупить неподъемную телегу продавливающих спину грехов. Затворница медленно подняла глаза, пытаясь отделаться от неприятного впечатления, произведенного последним сном, который, по своему обыкновению, не излечил синяков, оставленных жестокой реальностью. Решетка полностью отворилась, являя тусклый мыслянистый свет, детально освещавший разве что деревянный колчан за широким разворотом плеч да бесстрастное бледное лицо со спадающими на него иссиня-черными короткими прядями, принадлежащими высокой худой фигуре. Своим вполне ожидаемым появлением она словно заполнила все помещение удушающей предгрозовой аурой, оставляя для самой Кокоми место разве что под кроватью, где в любой момент можно было благополучно напороться на пронизывающую внутренние органы железную балку. Лицо персонального охранника с первого взгляда было непроницаемо; узкий разрез глаз (как обычно, напряженно следивший, считывающий даже самое микроскопическое движение), небольшая мельтешащая складка на лбу, которую почему-то все время хотелось разгладить, тонкая линия губ и очерченные ярко выраженные скулы — все это стало для Кокоми каждодневным процессом безмолвного лицезрения, повседневной картинной галереей, где можно было часами дискутировать на тему того или иного произведения искусства, но, разумеется, лишь в своей голове. Это было еще одним рутинным, но весьма увлекательным занятием бывшей Божественной Жрицы — поиски эмоций на лице суровой тэнгу. Поначалу это казалось пропащей затеей, однако неожиданно для самой себя Кокоми начала иметь большие успехи. Когда Кудзё Сара раздражена — не моргает, когда в явном недоумении — трогает лоб, когда теряется, то брови идут вверх, а когда встревожена — учащенно дышит ртом. Сейчас же ее физиономия была похожа на меловую скульптуру, не шевелившую даже имевшей обыкновение пульсировать веной, сбегающей вниз по жилистой шее. Взгляд золотистых глаз, которому по воле какого-нибудь вдохновенного молодого поэта следовало напоминать тягучий мед, вместо этого нагонял трескучий мороз животного страха на накаленный внутренним кузнецом клинок разума. Под этой нарастающей волной ипохондрии в обличии почти аскетичного молчания, то и дело болезненно стучавшего по вискам, Кокоми была готова нарушить само собой закрепившееся в ее положении воздержание и наполнить прилипший к позвоночнику желудок скромной порцией принесенных онигири, нисколько не задумываясь об истинной причине внезапного великодушия сёгунских поваров. Мраморное изваяние в лице Сары наконец подало голос, удивительным образом проливший свет на события вчерашнего вечера, важным аспектам которого Сангономия забыла уделить стоящее внимание, решив по-настоящему озаботиться мрачными думами об окружающей ее безрадостной действительности. — Могу я поинтересоваться, о чем Вы беседовали с Гудзи Яэ?

***

Верховная жрица храма Наруками объявилась в затхлой темнице настолько же неожиданно, насколько белоснежная молния, предвещая скорую грозу, пронзает безмятежную синеву чистого небосвода. Фарфоровые пальцы играючи постукивали о ржавые прутья решетки, будто бы имитируя мнимое освобождение и спасая ее, Кокоми, раздавленную честь, но на самом деле лишь сильнее втаптывая в мокрую грязь смутного волнения. В закромах уцелевшего благоразумия Сангономия прекрасно осознавала, что легкомысленной и чрезмерно кокетливой кицунэ ничего не стоит обвести ничтожную пленницу, коей она сейчас и являлась, вокруг пальца, поэтому единственное, что ей оставалось делать, это сохранять необходимую холодность разума, со всем неистовством, что сидело в ней все эти дни, погрузить ногти в нежную кожу ладоней и держать ушки на макушке, чтобы ненароком не проморгать случайно оброненную полезную информацию, хотя Яэ Мико, внимая звериной природе, наверняка никогда не скажет что-нибудь случайно. — В последнюю нашу встречу ты была такой милашкой, что я даже позавидовала твоему природному таланту приковывать столько голодных взглядов, — прямолинейность Гудзи Яэ ввела Кокоми в секундный ступор, выбила из колеи после долгих игр в молчанку с дочерью клана Кудзё, тем не менее пленница попыталась сохранить ничего не выражающее лицо, неосознанно подражая прославленному хладнокровию непробиваемой тэнгу, — Какая жалость, что всё это было не более чем эфемерностью… Кокоми встала на ослабевшие ноги, подняла голову, наконец лицом к лицу встречаясь с пристальным фиалковым взглядом, способным превратить любого в провинившегося ребенка, имевшего наглость стащить манящую карамельку с неохраняемого прилавка. Божественный образ всемогущего полководца, стратегического гения за какие-то ничтожные секунды расплавился под жарким солнцем убийственного влияния кицунэ. — Вас так интересует состояние моего лица, Гудзи Яэ? — Сангономия усмехнулась, заправляя спутанные волосы за уши, и аристократично приподняла подбородок, словно на голых запястьях все еще красовались атласные белые перчатки, подчеркивающие безупречность манер. С разбитыми в кровь коленями, выпирающими из-под болезненно-бледной кожи костями и тяжелыми веками, на которых слабо трепетали ресницы, преступница не поскупилась объявить всеми признанному эталону женского щегольства прямой вызов. — Что ж, оно осталось прежним. Немного побледнело, правда, но раз Вы меня узнали, не повод ли это задуматься о нерушимости моего политического образа? Губы Яэ Мико поползли вниз, однако тут же стремительно вернулись на обычную позицию, будто бы никогда и не сдвигались. Глубоко в душе Кокоми почувствовала первые отзвуки торжествующей победы за столь точное с ее стороны наблюдение. — Вижу, ты не потеряла остроту ума, — кицунэ сложила руки на груди, акцентируя внимание на своем на удивление не стесняющем движений достоинстве. Судя по всему, безрассудную дерзость пленницы она оценила. — И острый язычок в придачу. Это радует. Но, позволь узнать, где же сопротивление Ватацуми, некогда выступавшее под таким видным началом? Кокоми остановила острое копье, расчетливым броском всаженное прямо ей в грудь, и продолжила ответную словесную атаку сквозь мысленные вопли взрывающейся каскадами огней боли. — Я хотела жить. Выжить. Они подарили мне эту возможность, — она пожала плечами, опуская глаза, чтобы скрыть неизменное в своем властвовании чувство вины, горстями скапливающееся в уголках слизистой. — Думаете, Вы первая, кто задает этот штампованный вопрос? Яэ Мико разразилась хлестким, назойливо отдающимся в чувствительных барабанных перепонках смехом, прикрывая рот широким шелковым рукавом, который, к счастью, полностью скрыл ненавистное лицо вместе с опущенными лисьими ушами. Неизвестно, что именно затевала плутоватая жрица, но Кокоми уже готовилась к самому страшному исходу, который бы поверг ее окончательно, не оставляя достаточно времени залечить уже полученные травмы. — Ох, так тебе уже довелось побеседовать с юной тэнгу? Я успела хорошо изучить эту девчонку, — медленно проговорила она, продолжая картинно, почти карикатурно посмеиваться. Бровь Кокоми поползла вверх от явно плохой актерской игры. — Занятная, но картонная до жути. Как полая деревяшка. Уверена, у нее сложилось собственное мнение касательно тебя, но всё, что она для тебя делает, всё, что она тебе говорит — это действия и слова сёгуна. Не питай себя ложными надеждами. Она всего-лишь очередная дворняжка Наруками Огосё без собственной воли и самый удобный посредник между сёгуном и Инадзумой. — Разве Вы с ней не в одной лодке? — Ох, милая, как бы я не любила само понятие «вечности», я здесь только из своих личных интересов. Яэ Мико перестала смеяться, опустила руки и сощурила глаза, наблюдая, как потерпевшая отчаянное фиаско противница безвольно усаживается на пол, так и не сдвинувшись с мёртвой точки в их своеобразной словесной перепалке. — И какой же у Вас ко мне интерес? — Кокоми склонила голову, чувствуя под собственным подбородком устрашающе выступающую яремную впадину. Туда, к слову, вполне могли поместиться все скопления терзающего ее эмоционального голода. — Хочу помочь своей соратнице, — слукавила кицунэ, хитро улыбнувшись. — Знаешь, Кокоми, вы с Её Превосходительством похожи даже больше, чем ты думаешь. Сангономия вперила в жрицу опешивший взгляд, ее губы слабо задрожали. Захотелось одним щелчком пальца изничтожить всё коварство и низменное наслаждение от превосходства над другими в этой чванливой женщине, и она ничуть не постеснялась бы сказать, что, если бы не ощутимое болезненное жжение от оставивших на ее запястьях лиловые вмятины кандалов, у нее бы это наверняка получилось. — Чем же? — Бегающие хвостиком собачки, обеспокоенные каждым вашим вздохом, — спина Кокоми вжалась в жесткий бортик заточенной вместе с ней кровати. Ей было нужно… Нет, требовалось неопровержимое доказательство того, что она правильно поняла роковой посыл слов знающей, какой нерв задеть Гудзи Яэ. — Вот только проблема в том, что твою собачонку скоро заткнут за пояс, где бы она сейчас не пряталась. Кокоми сорвалась с места, вытянула вперед руки, готовясь в любую минуту сомкнуть их на шее слишком уж говорливой кицунэ, но лишь столкнулась с обжигающим холодом металлической решетки, возле которой все еще летал запах вездесущего приторного парфюма, от которого возникало нестерпимое и, к сожалению, неосуществимое желание хорошенько помыться. Самой Яэ Мико и след простыл, будто бы кицунэ разговаривала с Сангономией только в пределах ее головы, а утомленный мозг этим посредством надавливал на самые болезненные точки, заново вскрывая сочащиеся гнилью душевные раны. После столь исчерпывающей эмоциональные ресурсы встречи Кокоми еще долго просидела в промозглом углу, не залезая на уже исследованную вдоль и поперек убийственную кровать, и плакала как можно тише, чтобы, не дай Архонт, ни одна вездесущая тэнгу невзначай не услышала.

***

Кокоми посмотрела на исчерченные царапинами от собственных ногтей ладони, словно продолжительное время дотошно и кропотливо что-то обдумывала, завершая своеобразный гештальт. — О домашних животных, — первое, что пришло на ум, первым и сорвалось с уст, не позволяя посторонним более обозревать всех ее потаённых тараканов, ежесекундно грызущих плоть и имевших возможность в любой неудобный момент выбраться наружу. Брови тэнгу поползли вверх, а сама она в недоумении потерла лоб указательным пальцем, что только убедило Сангономию в правоте своих наблюдений. Генерал, по всей видимости, подозревала какой-то намечавшийся заговор, поэтому пыталась заблаговременно выяснить, кто являлся его участниками. — Это все? — А что еще? — Божественная Жрица подняла на свою надзирательницу лазурный взор, из-под ореола густых ресниц и взлохмаченной челки светившийся бесконечным отчаянием, хотя при достойном освещении и более благоприятных обстоятельствах благодаря ему можно было с легкостью вывернуть душу наизнанку любому, разумеется, за исключением бесстрастной Сары. — Немного потешилась над моим состоянием, если тебе интересны абсолютно все подробности. — Сегодня четверг, — будто попытавшись замять недавний допрос, отозвалась Кудзё, все еще недоверчиво присматриваясь к хрупкому, как горный хрусталь, телу. — Меня наконец выведут к народу? — Нет. Вместо эшафота Вас ждет внеплановая встреча с Её Превосходительством. Сердце Кокоми птицей ухнуло куда-то вниз, щекоча внутренности глухим разочарованием. Она наивно предполагала, что своим жалким обличием сможет негласно выпросить у оставшегося без помощи сопротивления гражданского народа такое нужное прощение, но благочестивым планам, судя по всему, не суждено было сбыться благодаря чьему-то чрезмерно требовательному вниманию к собственной персоне. Сара отошла от прохода, будто намекая «выходи, тебя никто не держит», но Кокоми повременила с доверием к своим несбыточным предчувствиям и, к слову, оказалась права. И так небольшое пространство принялись заполнять молодые девушки в бело-красных хорошо узнаваемых одеяниях и с тем же опьяняюще сладким ароматом, которым так любила пользоваться проклятая кицунэ. Все они были на одно смазливое, угодливое лицо, по виду которого было предельно ясно, чьи служительницы с участливой улыбкой склонялись над ничего не понимающей заключенной. Великий храм Наруками. За спинами толпящихся девиц замерла Кудзё Сара, слегка облокачиваясь о покрытую древним слоем пыли стену. Ни один мускул на ее лице не дрогнул при соприкосновении с чуждой для ее статуса средой, хотя, может быть, это Кокоми ничего не знала о возможных скелетах в шкафу своей нелюдимой охранницы. Давно к ней не прикасались такие аккуратные, ухоженные руки. Несмотря на показную участливость, они с предельным вниманием изучали синяки, царапины и ссадины, поминутно вызывая из гортани Сангономия тихие болезненные постанывания, что, тем не менее, ни на секунду не останавливало напористую группу. Одна из жриц робко обратилась к хранившей привычное молчание Саре, брезгливо дернув уголком тонкого рта, когда перед ее ногами пробежал откормленный черный паук и, сверкнув белым пятнышком на гладкой спинке, скрылся в темном, непроглядном углу. — Запах тоже может вызвать у Её Превосходительства неприязнь. Пленницу следует вымыть. — Предлагаете вывести ее отсюда до приема? Вы уверены, что это необходимо? — Кудзё явно была недовольна тем, что приходилось оставлять преступницу без надзора, пусть и на некоторое время. — Она истощена. Сомневаюсь, что сможет воспрепятствовать. Подозрительный прищур Сары явно говорил об обратном, что красноречиво прослеживалось в ее отдающем морозом по коже желтом взгляде, и жрица лишь послушно опустила голову, отступая в сторону. Слабо отпихнув одну из так называемых «очистительниц», Кокоми кое-как подползла к металлическому подносу с онигири, наблюдая за собственными угловатыми, рваными движениями в отражении начищенной до блеска посудины. Прежняя Божественная Жрица назвала бы представшую перед ее глазами картину поистине ужасающим зрелищем, пожизненной заключённой же стоило навсегда забыть прелести вольной жизни и с манерами, присущими дикарке, вцепиться в ожидающий завтрак, за считанные секунды проглотить лист нори, а затем пихнуть в рот рассыпающийся рис, не жуя, пока ее не подхватили под мышки, поспешно вытягивая в полный рост. — Вам не стоит сразу много есть после череды дней интенсивного голодания, — строя из себя спасительницу, только что оградившую пленницу от довольно глупой смерти, проговорила какая-то жрица, принявшаяся с привычной невозмутимостью поправлять ее запыленные одеяния. — Вставайте, Кокоми Сангономия, Вам следует вернуть прежний вид. Зазвенело, как Сангономии показалось, в ушах, но когда она подняла глаза, то ясно увидела перед собой Сару с такими знакомыми наручниками, небрежно качавшимися на кончиках ее обтянутых перчаткой пальцев. Заключенная хорошо запомнила одну простую истину: когда твои руки связаны, они автоматически лишаются всякого милосердия. Тэнгу слегка нагнулась, размашисто провела по ее затылку ладонью, отводя в сторону прядь нежно-розовых волос, и резко надавила на линию позвоночника, заставляя сухой, хриплый кашель вырваться из слизистой гортани вместе с нитями слюны, подтекшей к краю подбородка. Кокоми подметила, что глаз жрицы, терпеливо ожидавшей рядом, дернулся, когда поверх кандалов хрупкие запястья преступницы, опутывая грубой силой, накрыли уже руки Сары. Кокоми снова оказалась в коридоре каземата, ее голых ног касался мягкий атлас церемониальных бело-алых одежд, а сзади ледяная аура усиленно дула в спину, отбивая малейшее желание к сопротивлению. Вот только Сангономия вовсе не планировала никакого побега, и без того лишенная самого главного — людей. Не замечая, как пронизывающий до костей холод подземелья сменился на гладкие деревянные стены, ведущие прямо в окутанную тайнами обитель сёгуна, Кокоми клевала носом, не в силах более справляться с реальностью. В этом сонном флёре она дошла до служебной ванной комнаты, находящейся в самом конце пустого коридора, почти без помощи, лишь изредка подталкиваемая сзади бесцеремонными тычками нетерпеливой тэнгу. Из всей экзекуции, что какое-то время проводили над ней жрицы, Сангономия запомнила лишь острую боль, окутывающую при процедуре «очищения», когда вместе с осевшей на теле грязью срывалась и кожа. — Мы почти закончили, не дергайтесь, пожалуйста, — успокаивающе звучало над самым ухом, в то время как на плечи с силой надавливали, массирующими движениями нанося какой-то жидкий экстракт, до потери сознания бьющий в нос переспелыми и вымоченными в спирте закатниками. В действиях жриц не было той ленивой нежности, что неприкрыто сквозила в ловко отскакивающих от языка словах. Кокоми подумала об этом факторе точно не одна, поймав сощуренный взгляд Сары, направленный на суетящихся, будто пчелиный рой, благодетельниц. Хотя, может быть, генерал подозревала абсолютно всех и каждого, кто имел смелость ступить на порог резиденции Наруками Огосё, и в ее доходящей до фанатизма преданности вряд ли бы имелось место для исключений. Это еще предстояло выяснить, чем Кокоми настроилась обязательно заняться без посторонних глаз по возвращении в родную камеру. Сангономия будто бы очнулась от беспробудного сна, когда ее заставили поднять руки. На изнуренное тело упало легкое ситцевое кимоно, щекоча приоткрытые ноги длинными рукавами, увитыми атласными лентами. Распущенные волосы спрятали в тугой пучок, а испещренное скоплениями мелких шрамов лицо припудрили тонной косметики, вызывавшей ежесекундное желание разразиться громким чихом. Кудзё Сара, видимо, посчитала, что в образе миловидной, но раздавленной, более не державшей спину прямо Божественной Жрицы не хватало разительного контраста, поэтому не преминула заковать ее руки в металлические наручники. — Спасибо за помощь. Вы можете быть свободны, — не терпящим возражений тоном обратилась она к жрицам, скептически рассматривающим свою работу. Оставшись довольными проделанным трудом, они скоро откланялись, увлеченно обсуждая при уходе, на что потратят полученную от Гудзи Яэ выручку. Кокоми решительно не хотелось задумываться над тем, для чего ей требовалась выглядеть так хорошо перед встречей с сёгуном Райдэн. Все же допустив робкую мимолетную мысль, она почувствовала, как земля постепенно уходит из-под ног, плавно покачиваясь, а грубоватые слова Сары доходят до нее смутной, едва различимой дымкой. — Её Превосходительство ожидает Вас. — Для чего? — решилось она на вопрос, столь же смелый, как и в первый день, ожидая увидеть на лице надзирательницы угрюмый упрек. Однако тэнгу лишь отмахнулась от собственных мыслей на это счет, рукой надавливая на спину Кокоми и тем самым отдавая молчаливый приказ идти вперед. — Узнаете. — Что в действительности значило «сама не знаю». Было странно осознавать, что генерал комиссии Тэнрё не посвящен в планы своего покровителя в отношении особо опасных заключенных, да и, судя по реакции Сары, ей самой было не под силу понять подобной недоговорённости. Кокоми даже на секунду показалось, что та чувствует какую-то неосознанную обиду, очень кстати вспомнив слова Яэ Мико, услышанные накануне. Все эти недомолвки в совокупности сплетались в единый организм какой-то зловещей тайны, которую хотелось поскорее надломить, вкусить и лицезреть, какие процессы протекают внутри, пусть и с позиции обычного наблюдателя. Рефлекторное шпионство заставляло верить, что личное сопротивление Сангономии Кокоми еще живо. Сёдзи перед глазами внушали молчаливый нейтралитет до того момента, пока сквозь них не потекла прерывистая мелодия сямисэна, местами невнятная от явного непопадания по струнам, отчего каждая фальшивая нота измученно била по ушам. Кокоми сморщилась, подступая к огромной, по меркам ее самой, двери, однако прочную цепь наручников сзади предупреждающе потянули. — Еще не время. Её Превосходительство не закончила предыдущий приём, — чинно оповестила Кудзё, пряча руки за спину. Она была явно чем-то озабочена, судя по рассекавшей лоб косой складке, но вот чем, Кокоми, как не пыталась, никак не могла понять. Не прошло и минуты, как усталые, измотанные и испуганные музыканты покинули покои сёгуна, чуть ли не роняя музыкальные инструменты из дрожащих рук. Один их них, по всей видимости предводитель, остановился перед тэнгу, чуть склонив голову, на что она лишь хмуро прикрыла глаза, не удостоив полуживого шансонье и словом. В конце концов тот пристыженно ушел, отгоняя свой альянс от застывшей в непонимании Кокоми. Теперь Сангономия лишилась призрачной возможности получить хотя бы тень благосклонности Райдэн. Вряд ли столь посредственное выступление смогло хоть на каплю растопить восковое изваяние ее глухого к мирским удовольствиям сердца. Возможно, зверский эшафот перед народом был бы более милосердным наказанием. Кокоми не ошиблась. Сара сняла с нее наручники, вогнав в состояние полного недоумения. — Не боишься, что я что-нибудь сделаю? — спросила Кокоми, на что получила полный подавленной ярости взгляд, в сто крат пронзительнее той же стрелы. — Только попробуйте. Сёдзи приглашающе отодвинулись в сторону натруженными мышцами лучницы, являя на свет всё тот же внушительный трон, на котором недвижимо восседала сама сёгун Райдэн, положив одну стройную ногу на другую. В ее темных, как Бездна, глазах наэлектризованными всполохами мелькал лик грозы, в то время как божественные пальцы скучающе подпирали острый подбородок. Бездушное, но воистину совершенное создание. Сара процедила в спину приказ подойти поближе, что Кокоми покорно выполнила, с каждой секундой всё отчетливее чувствуя собственное учащенное пульсацией крови дыхание. События того рокового дня всплывали в памяти обрывочными картинками, пока ноги нехотя подводили ее все ближе к готовящейся захлопнуться мышеловке. Как только она оказалась перед Наруками Огосё, изящной и холодной, как привидение, в голове всплыли слова тэнгу на площади, а колени сами по себе подогнулись, опуская исхудавшее тело в ноги своей погибели, будто бы тот неумышленный совет стал единственным рычагом давления на волю обессиленной пленницы. Взгляд напряженно буравил начищенный воском пол, когда Кокоми чувствовала, как холодное покрытие чужих туфель касается края ее подбородка. Заглянув в зажмуренное лицо, мертвенно-бледное от страха, Райдэн неторопливо покрутила его из стороны в сторону, с каким-то нездоровым вниманием рассматривая впалые щеки, тонкую линию поджатых губ и трепет редких ресниц, пока леденящим душу голосом не вымолвила: — Я оценила твою покорность. Можешь встать. Кокоми ничего не оставалось, кроме как повиноваться неукоснительным словам и огромным усилием унять тихий ужас, пожирающий ее изнутри. Каждая отрубленная голова вновь всплывала на поверхность озера памяти, а в многогранном тембре голоса Райдэн узнавались очертания многоголосного сумасшедшего хора череды смертников, павших по велению ее собственной руки (удивительно, что ее до сих пор не отрезали). Она открыла глаза, в первый раз увидев на фарфоровом лице сёгуна неприкрытую усмешку и полное удовлетворение, едва не граничащее с исступлением. Ей казалось, что под этим неестественно-восторженным выражением она расплющивается, рассыпается на атомы, словно жалкий беззащитный слизняк под подошвой неосторожного ребенка. — Твой внешний вид заслуживает похвалы, — с намеком на участие отозвалась Райдэн, еще раз окидывая потерявшую дар речи Кокоми взыскательным взглядом. Что ей нужно? Уже известным Сангономии жестом сёгун подозвала ее ближе, отчего по позвоночнику пробежалась стая мурашек, вновь возвращая к тому постыдному моменту, когда Кокоми в первый раз в своей жизни преклонила колени. — Но я желаю увидеть подлинный облик, — промолвила властительница, опускаясь на пробирающий до костей шепот и обхватывая затылок пленницы холодными фалангами цепких, как у кошки, пальцев. Кокоми смолчала. Её Превосходительство провела ладонью по собранным в пучок волосам и с профессионализмом настоящего Похитителя Сокровищ распустила его, отбрасывая тонко выполненный коралловый гребень в сторону, словно никаких убранств не существовало на нем и в помине. Запустив пальцы глубже, она, достигнув скальпа, с силой дернула вниз, запрокидывая голову Кокоми, отчего та вздрогнула, раскрыла рот в немом крике и непреднамеренно схватилась за чужое острое колено, не отдавая себе отчета в столь фамильярном для ее положения действе. — Ш-ш-ш, — прошелестело над ухом подобие мурлыканья в унисон треску натянувшейся тетивы. Сара была, как всегда, готова на случай непредвиденной ситуации, но явно не в пользу до смерти перепуганной Кокоми. Последующих за этим событий Сангономия ожидала в самую последнюю очередь. — Сними одежды. Сангономия застыла, как статичная фарфоровая кукла, не поверив своим ушам. Под кимоно ничего не было, в то время как взгляд прозорливых глаз в терпеливом ожидании прожигал на ней огромную обугленную дыру. Хватка на волосах предупреждающе усилилась, руки Кокоми, повинуясь внутреннему порыву животного страха, приблизились к ослабленному поясу, поддерживающему в неприкосновенном укрытии ее обнаженное тело. Эшафот состоится не перед народом. От осознания этого захотелось вырвать себе волосы с корнем, оставляя редкие пряди в безжалостных пальцах, выбраться, убежать и скрыться на какой-нибудь горе Ёго, а наутро проснуться с осознанием того, что все произошедшее было всего-лишь сном, очередным кошмаром, забыть который не составило бы особого труда. Но посиневшие опухшие головы продолжали истекать кровью, а дрожащие руки развязывать кимоно и распахивать его, не снимая с плеч полностью. Жрицы превратили ее в живую куклу, прекрасно зная, что весь этот безобразный фарс нужен только для того, чтобы с особым наслаждением его разрушить. Холодная рука невесомо провела по клетке ребер, отбивая такой знакомый ритм ногтем указательного пальца, будто играя на струне чисто настроенного сямисэна, вот только предсмертная игра происходила на струнах ее, Кокоми, души. Звук музыкального инструмента до сих пор отдавался у пленницы в голове вместе с беснующимся в мучительной тревоге сердцем. Второй раз в жизни она не могла предугадать следующего стратегического шага противника, мыслить здраво. — Что же у тебя так выпирают кости, Сангономия Кокоми? — девушка отчетливо услышала откровенную радость вкупе с тем полным ненависти тоном, которым сёгун произносила ее имя. Мерзко, холодно, неприятно, отвратительно, хочется умереть — это все, что она чувствовала в тот момент, когда острые, как нещадные лезвия, пальцы ненавязчиво тронули выпирающие тазобедренные кости, расчерчивая на них смутное подобие невидимых иероглифов. Кокоми не двигалась, боясь лишний раз ловить живительные глотки такого необходимого сейчас воздуха, лишь отвела плавающий взгляд в сторону, с притворным интересом рассматривая находившуюся неподалеку декоративную утварь. Правая рука сёгуна как бы невзначай коснулась внутренней стороны бедра, заставляя девушку пугливо вытянуться по струнке, задрожать, сглотнуть и быстро захлопать глазами, увлажняя ресницы невыплаканными слезами. — Смотри на меня. Кокоми послушно смотрела, не отводя взгляд, с мокрыми дорожками слез на щеках, которые лишь распаляли Райдэн, вводили ее в раж. Сангономия вела внутреннюю борьбу с самой собой, которая неумолимо предвещала смертельный исход, а к горлу откуда-то из желудка продвигался тяжелый ком, не позволявший дышать полной грудью. В голове, набирая силу, стучала фальшивая мелодия сямисэна, аккомпанимирующая голосам осуждения, рычащим, стонущим и ревущим в хаосе ее надломленного рассудка. Они умирали за это. Кокоми всем телом сжалась, пытаясь откупиться от вины, лежащей на ее плечах, пустыми извинениями, в то время как указательным палец сёгуна нащупал промежность, по-свойски сдвинул сухие складки, оцарапывая нежную кожу. Кокоми сквозь пелену тупого удивления, стыда и унижения почувствовала, как кровь стремительно приливает к шее, ударяя маревом в затуманенную голову и поднимая дыбом короткие волоски на затылке. Ещё никто не касался ее там. Из пересохшего горла девушки вырвался умоляющий о милосердии звук, который вполне мог бы посоревноваться со скулежом оторванного от матери двухмесячного щенка. Усиленно сдерживаемый комок, надавливая на корень языка, вырвался наружу, когда Райдэн размашистым движением погрузила палец внутрь, растягивая и совершенно не щадя стенки ее естества. Кокоми издала слабый хрип, стремительно заглушенный прижатой к разверзнувшимся губам собственной рукой, пытаясь сдержать подкатившую тошноту. Её мутило. Еще бы немного — и съеденные накануне онигири разукрасили бы шелковые одеяния холодной мучительницы, которую, казалось, совсем не беспокоила представшая стальному взгляду картина. Безупречное лицо, не двинув и бровью, с жадностью долгие дни не видевшего куска хлеба бедняка ловило любые эмоции на лице пленницы, продолжая своеобразную пытку и терзая изможденное тело с поистине садистским остервенением. Больно. Нестерпимо больно. Боль, ни в коем разе не сравнимая с душевной, яркими вспышками взрывалась в низу живота Кокоми, распространяясь по остальному телу обжигающими громовыми раскатами, будто бы сама знаменитая кара Наруками Огосё старательно разрывала ее сознание на неравномерные части, а затем бросала в водоем, полный голодных электрических угрей. Она пошатнулась, когда Райдэн внезапно добавила второй палец, и едва не упала в обморок при виде темно-алых нитей, протянувшихся от белоснежного запястья сёгуна до закрытого атласной тканью локтя. Красный на белом. Кровь на снегу. Цвет оскверненной богом чистоты. Подернутые ужасом лазурные глаза, внезапно озарившиеся лучиком призрачной надежды, умоляюще обратились на ту, кто собственноручно привел ее в эти демонические сети, но ярко-желтый взгляд оставался как всегда нечитаем и холоден, а сама Сара отвернулась, судя по всему, не желая более лицезреть то вопиющее безобразие, что проделывал с пленницей объект ее вечного восхищения — лишь натянутая тетива полностью расслабилась в чуть дрогнувшей руке. На поле боя они были на равных, но сейчас… Сейчас Кокоми больше всего желала узнать, что творилось в голове у потерявшей собственную волю тэнгу, какие мысли касательно происходящего волновали ее ослепленный собачьей преданностью разум. — Ты чиста. Черты лица Кокоми исказились судорогой раскалывающегося на глазах сознания, один уголок рта плавно поднялся вверх, а веки задрожали. Хриплый, ни на что не похожий смех сухим ошметком вылетел из худой груди, и бывшая Божественная Жрица обессиленно покачнулась, удерживаемая на ногах только непоколебимой рукой сёгуна. Боли не осталось. Ничего не осталось.