Предатели

Глава 10. Сто пятьдесят лет спустя Ярко пылал костер, разбрасывая вокруг искры и плюясь удушающим дымом. Гин сидел, обхватив ноги руками и уткнувшись подбородком в колени, подальше от хитрого пламени, так и норовившего лизнуть кончик его хвоста. Соуске подкармливал огонь колючими высохшими ветками придорожного кустарника. Свет играл на его лице и золотистыми звездами горел в глазах. – Там холодно. Не хочешь сесть ближе? – спросил человек. Кицуне сверкнул глазами и не ответил. – Скоро мы придем в деревню, купим еды. Возможно, там будут шинигами. Что ты будешь делать с хвостом? – Спрячу, – А пока Гин свернул хвост вокруг ног, греясь. За пляшущим кругом света застыла темнота. Ветер дул с реки свежестью и прохладой. Над иссушенным полем мерцали звезды и светила круглая яркая луна. – Зачем ты хочешь власти? – вдруг спросил Гин. – Думаешь, я отвечу тебе, кицуне? – Думаю, что нет. И даже скажу тебе, почему не ответишь. Потому что не знаешь, что, – фыркнул тот и продолжил насмешливо: – «Хочу править миром, хочу быть сильнее всех». Люди – тщеславные и слабые создания, поэтому они столько хотят. Соуске подошел и протянул ему завернутые в листья онигири. – Пойду наберу воды. Ешь. Гин выхватил помятый сверток. – Я изменю этот мир, – Соуске улыбнулся. – Я уже говорил. Мне нужна сила. – Почему ты думаешь, что мир нужно менять? – Перемены – естественный процесс. А в этом мире все остановилось. – Естественно было бы не вмешиваться в это! Ты не бог. Ты даже не шинигами. – Но я и не человек больше. Что отделяет меня от того, чтобы стать богом? Гин сунул в рот черствый рис и злобно уставился на мужчину. – Хочешь узнать? Если сравнить тебя и бога, то это как отражение цветка на воде – с самим цветком. Ты кажешься его подобием, но стоит задуть ветру, и по воде пройдет рябь, и тебя не станет. Понимаешь? Ты хочешь невозможного. – Кажется, в этом случае говорят «кьёка суйгецу»? – улыбнулся Соуске. – «Невозможно поймать лишь отражение цветка в зеркале и луну в воде». Да, я понимаю. Но я попробую. – Почему ты считаешь, что ты достоин? – потребовал Гин. – Потому что на меньшее я не согласен. Если жить, то властвовать над жизнью. Если умирать, то властвовать над смертью. – Ты хочешь стать богом смерти, – осознал Гин. – Да. Шинигами и есть боги смерти, – Соуске кивнул. – Я и не скрывал. «Нет, Соуске. Ты хочешь стать Богом. Вот это ты не уточнил». Сумасшедший. И зачем только он связался с этим человеком? Впрочем, пока старику принадлежит его душа, Соуске не опасен и не волен следовать своей цели, и лис успеет сбежать от него. – Значишь, хочешь быть самой смертью. Взвешивать судьбу человека на гипотетических весах. Убивать неверных? Конечно. Какой же бог бывает без этого… – Если убивать, то убивать в бою. Можно убить, чтобы избавить от страданий. Убить можно того, кто готов к смерти. Преступника. Да, я хочу быть тем, кто решает. – Ты можешь ошибиться. – Ошибаться свойственно только человеку. – Ах прости. А ты же у нас – бог. Не боишься – ходить по краю? Соуске пожал плечами. – Страх – бесполезное чувство. Что я чувствую, не имеет значения. – Отказываешься от чувств? А любовь? – спросил лис. – Мне не нужна любовь. Я прошу только власти. Гин хмыкнул: – Обожжешься, Соуске из Аоямы. Отдашь свое сердце. – Я лучше уничтожу себя, чем позволю кому-то владеть моим сердцем. – Опасайся своих желаний. Люди горазды болтать, а ведь слова – те же заклинания. Человек (насколько он остался человеком?) смотрел ему в глаза. – Это пустой разговор, Гин. Расскажи лучше про кровь кицуне. Правда, что она дает силу? По спине лиса пробежала дрожь. – Попробуй, и я перегрызу тебе горло. Несколько мгновений Соуске неотрывно смотрел в горящие зеленые глаза. – Только так, да? – тихо спросил он. – Будь по-твоему. Я стану сильнее сам. – Ага. Рейацу сначала найди, – огрызнулся лис. Соуске вдруг протянул руку и отобрал остатки онигири – прежде чем Гин опомнился и отпрыгнул, зарычав предупреждающе. Человек закинул рис в рот, и направился через поле к реке. Гин моргнул. Соуске ел. А это значило!.. По жухлой траве метнулись волны – ветром пронеслось чужое рейацу. Лис инстинктивно прижал голову к земле, волосы на загривке встали дыбом. Сначала ему показалось, что откуда-то появился незнакомый шинигами, но потом сообразил, что сила исходила от Соуске. – Благодаря тебе, тренировкам или собственному желанию, рейрёку возросла. Я не хотел, чтобы старик знал, поэтому не ел. Я стану сильнее, Гин. Я верну тебя в мир живых, – Соуске остановился и обернулся, словно его окликнули, прислушался. – Но сначала – Сокьёку. Солнечные лучи разбиваются о стены из кровавого камня, рассыпаются и не согревают каменные плиты. В Башне стоит вечная тишина. На несколько часов напротив узких бойниц зависает луна. За холмом Сокьёку не видны огни города. Кажется, что тьма будет вечно. В щеку врезалась холодная каменная плита. Сколько он спал – десять лет, двадцать? Или несколько минут… Что там говорил Кира? Сколько ему осталось? Неизвестно. Гин тронул веки кончиками пальцев – да, глаза открыты. Может, он ослеп, как Тосен... Новолуние. Спать и видеть сны. О том, как бежал отсюда однажды. Единственный, кто вырвался из Башни Раскаяния. Время течет в мире неживых по неведомым законам: то медлит, словно вот-вот остановится, то ускоряется, как темп барабанов, зовущих в танец. Замершие в зимней спячке века вдруг просыпаются и сыплют годами-фейерверками – и те разрываются с оглушительным треском, незабываемо яркие… Сорок с лишним лет было отведено в мире живых Куросаки Ичиго. Лейтенант Кира помнил тот год, когда шинигами пришли за его душой. И не нашли ее. Опоздали – и он уже отправился в Руконгай? Арранкар Нелл потребовала, чтобы ее пустили в Общество Душ на поиски Ичиго. Производство манипуляторов тогда еще не поставили на поток, но делать нечего – нацепили на нее пробную модель и пустили. Следующие полсотни лет о ней ничего не слышали. А потом они появились вместе в Сейрейтее. «Блудный сын» вернулся. Наскребли воспоминания по сусекам памяти. Зачислили в Готей. Лейтенантом. В Одиннадцатый. Снова все утихло на полвека. Пока из Эспады не сбежал Гриммджо Джаггерджек. Потом время неожиданно дернуло, закусило удила и понесло. Сейрейтей впервые за сотню лет проснулся от сигнала тревоги. В Уэко Мундо в окрестностях исследовательской базы Урахары объявились вайзарды. Лейтенант Кира с приказами из первого отряда носился по всему Готею, как солнечный луч, пугая жирных голубей с крыш и поднимая с уличных плит тучи хрустящих коричневых листьев. Бабочки помогали с мелкими донесениями, но они совершенно бесполезны были сейчас, когда необходимо знать – твердил старый генерал – что думают капитаны. Оценить обстановку в каждом отряде. Поэтому вместо бабочек и посыльных по отрядам бегал лейтенант Первого, Кира Изуру. Нынешние капитаны были его старыми друзьями – столько саке было выпито с ними, еще когда все в лейтенантах ходили. Кира, пожалуй, дольше всех оставался на этом посту за всю историю существования Готея. Он мог бы стать капитаном – ему бы отдали третий отряд – но не захотел. После того, как Изуру прослужил пару дюжин лет в разных местах на замене, Ямамото-сотайчо предложил ему пост лейтенанта в Первом. И не прогадал. Кира оказался незаменим, и опыта у него за плечами было больше, чем у некоторых капитанов. Очередной шаг шумпо перенес его через несколько улиц. Лейтенант легко приземлился на козырек крыши и сел, упираясь коленом в старую черепицу. Перед ним далеко внизу раскинулся дворик девятого отряда, окруженный трехэтажными галереями казарм. Дисциплина у Хисаги-тайчо никогда не страдала, и сейчас бойцы вышли на утреннее построение, хотя и взбудоражены были больше обычного. Война. Вайзарды могут объявиться в любой момент. Готей поставил дополнительный патруль у врат Сенкаймон, чтобы предупредить нападение. Удар могли нанести и через Уэко Мундо, благо сообщение между миром пустых и Обществом Душ было давно налажено. Кира уже побывал в двенадцатом отряде и побеседовал о закрытии гаргант с капитаном Куроцучи. Там в срочном порядке занимались новым проектом односторонней связи: в нижний мир попасть мог кто угодно, а оттуда – только по специальному разрешению. Оставлять пустых без присмотра тоже было рискованно, но надеялись на Урахару и Эспаду. И второе поколение (как гордо именовал его Урахара) манипуляторов. В исследовательском институте царила извечная атмосфера излишней суеты. Знают, что делают. Можно не волноваться. Кира также побывал в Тринадцатом. Капитану Укитаке и его бойцам поручили охрану врат Сенкаймон. В доме на пруду, штаб-квартире отряда, было тихо, как всегда. Укитаке, выслушав приказ, спросил Киру завтракал ли тот, и, получив отрицательный ответ, усадил пить чай с плюшками. – Война – войной, а обед – обедом, – наставительно говорил капитан, покашливая в рукав. С пруда тянуло сыростью и запахом прелого тростника. Туман еще клубился в тени веранды и в кустах, но первые лучи солнца уже растопили дымку над водой и скоро должны были приняться за остатки в саду. Кира ожидал, что Укитаке, по-привычке, начнет расспрашивать его о делах готеевских. Вопросы могли попасться каверзные… «А пустит ли сотайчо нашего славного Куросаки-фукутайчо на базу к Урахаре? В компании вайзардов, говорят, видели Квинси…» Но Укитаке не стал задавать вопросов. Накормил лейтенанта, велел передать привет закадычному другу в Восьмом, и отправился на первый после нескольких десятилетий бездействия, патруль. Черная макушка Хисаги показалась во дворе. Кира шагнул с крыши. Солдаты вздрогнули, когда за плечом их капитана появился гонец из Первого. Солнечную шевелюру узнали многие. Кира испокон веков вел спецкурс по развитию рейацу в Академии. Хисаги бросил мрачный взгляд на бойцов, и те сразу подтянулись. – Какие распоряжения, Кира-фукутайчо? – не оглядываясь, спросил Шухей. – Оставаться на местах и ждать приказа сотайчо. Всем караульным и патрульным разрешено ношение зампакуто, – отчеканил тот. – Слышали?! – гаркнул Хисаги. – Все с утречка быстро на тренировку! Пятый офицер, отвечаешь за полигон. Зампакуто разрешено носить только во время выполнения службы. Кто нарушит правило, отправлю в четвертый отряд на штрафные работы! Все, кто с шикаем, быть сегодня после обеда в штабе. Мурата-фукутайчо, продолжайте. Кира-фукутайчо, прошу за мной. – Так официально, – Кира улыбнулся, едва за ним закрылась дверь штаб-квартиры отряда. Шухей зевнул в кулак и направился не к столу, а к ящичку, где лежала бутыль. – Дисциплина нужна, Изуру, – хмыкнул он и достал чашки. – Завтракать будешь? – Спасибо, уже накормили, – Кира все же сел за стол и оттянул ворот кимоно – после прогулки по крышам стало жарко. – Ну, хоть отпразднуешь со мной? – Много не наливай. Я дальше в Восьмой, к Кёраку-тайчо, а потом в Десятый к Рангику. Боюсь не дойду до дома на своих двоих. Ренджи еще звал на ужин… А что мы празднуем? Шухей снова хмыкнул, сел напротив и плеснул немного саке в чашку. – Веселые времена настали, а, Изуру? – Да уж. Впрочем, этого следовало ожидать. – Ичиго отправится в Уэко, несмотря на запрет сотайчо, я уверен. Он всегда был такой, – Шухей задумчиво глянул в окно. Со двора раздавались бойкие команды его лейтенанта. Шустрый паренек, выучки Одиннадцатого. – Думаешь, вайзарды решили свести старые счеты с Урахарой? – Еще бы знать, что ему предъявляют, – Кира проследил за взглядом капитана. Что он задумался так? Ах да... там, у подножия холма Сокьёку – казармы Десятого. – Не вовремя все так, – вздохнул лейтенант и осторожно: – Я слышал, ты женишься? – Женюсь! – Хисаги хлебнул весело. – Пусть эти гады в ворота ломятся – мне все равно. Рангику, – он подмигнул, – согласилась. Кира улыбнулся и погрозил другу кулаком: – Ну даешь! Поздравляю. Значит, в Девятом тоже все хорошо, и никто впадать в панику не собирается. После еще одной рюмки Кира встал и откланялся. Надо было спешить в Восьмой. А проще было бы сначала забежать к Мацумото – потом не надо делать крюк до Третьего. Разбудить ее заодно, а то всю войну проспит. И посплетничать про Шухея. Согласилась-таки. Не одну сотню лет держалась. Не женщина, а крепость. Кира обогнал ветер, путешествуя с одной крыши на другую. Листья подняли шум. Шинигами на улицах оборачивались посмотреть, что за невидимое существо пронеслось над головами, но уже не могли разглядеть ни черные одежды, ни золотистые волосы лейтенанта – слишком далеко он ушел. Кира прибыл в расположение Десятого. Солнце на миг скрылось за одной из башен за холмом Сокьёку. Словно тень легла на сердце. Он остановился посмотреть на высокую и прямую иглу тюрьмы. Нехорошее место. По долгу службы приходилось появляться во дворце Совета, что находился не так далеко от Башни Раскаяния, и всегда при виде нее у Киры что-то сжималось внутри. Словно забыл что-то, а вспомнить не может.