Предатели

Часть 2. Изгнание

I know how to hurt I know how to kill I know what to show And what to conceal I know when to talk And I know when to touch No one ever died from wanting too much (Garbage, “The World Is Not Enough”)

Глава 9. Гин Прикинувшись мертвым, лис упал на дорогу. Какой-нибудь простак, позарившись на лисью шубку, подберет, отнесет его в дом. Там будет еда и тепло, а вырваться и убежать он успеет. Впрочем, он уже не знал – притворялся ли? Или на самом деле умер? Дорога пролегала через каменистую степь по ту сторону мира живых. Он не помнил, как попал сюда, но не это являлось главной заботой. Учиться выживать за гранью пришлось очень быстро. Фокусы с превращением в прекрасных дам в беде и прочие кицуньи хитрости не помогали. Мертвые души не знали желаний – зависти, страсти, даже любопытства и сострадания. Никого не интересовала ни лисья шубка, ни эта проклятая дорога. Однажды его подобрали дети из деревеньки – даже в мире неживых дети хотели играть. Некоторое время он жил с ними, наблюдая за бытом мертвых душ, но красть у них было нечего, и он убежал. Лис был голоден. Простые души обходились водой из грязной речки, отстаивая ее от песка и красноватой глины, да собирали в бочках дождевую воду. Он обернулся человеком – хилым мальчонком, – на большее не осталось сил, – чтобы попробовать, как все, питаться дождевой водой (речная была совсем ужасна). Но даже у нее был противный вкус, и голод она не удовлетворяла. Странно – умереть от голода в мире мертвых. Странным ему показалось и отсутствие шинигами. Оказалось, их видеть-не видели в окрестных деревнях. На вопрос, что находится за горами, возвышающимися на севере, жители только пожимали плечами. Это раздражало. Вокруг расстилалась выжженная степь, исполосованная пыльными дорогами. Мальчишка-кицуне решил идти к горам. На пятый день он упал, не выдержав очередного шквала ветра. Он закрыл глаза и сжал костлявые кулаки. Ладонь колол песок и мелкие камушки. Пыль забивалась в нос и уши, присыпала волосы, грязными желтоватыми сосульками, коловшими щеки. Ветер, казалось, дул все сильнее, словно старался оторвать его от земли и развеять над пустошью. Вот так и умирают в этом мире – рассыпаясь облаком пыли. Протянуть бы до ночи, когда над горами взойдет серебристая луна, возвращающая его волшебство... Он был рожден от лунных лучей на поверхности зеркального озерца в зеленых горах. Стройная стена бамбука прятала озеро от любопытных глаз. Любимое место купания Инари. Она и подарила жизнь несносному лучу, тянущемуся к ее голым лодыжкам. Жизнь кицуне проходила в лесах и на горных склонах. Днем он сладко дрых под столетним кленом, питаясь его живительной ки, а ночью скользил по траве серебряными лучами, обманывая путников и пугая монахов… Добраться бы до гор и рощ... Оставаться в человеческом облике он не мог. Лис свернулся на дороге, прижав белые уши к голове и заскулил от страха, что его засыплет колючей каменной пылью. – Эй... ты жив? Странный вопрос для мира мертвых. Зверя подняли и завернули в тряпку. Потащили – но ему было все равно куда. Он заснул на руках, спрятавшись от кусачего ветра. Разбудил его птичий щебет. Когда он открыл глаза, то в зрачках отразился ослепительно красный диск солнца, чинно опускающийся за горизонт. Он лежал под деревом у подножия гор. Человек в разодранном хаори разводил костер. Уж не лисятиной ли он собрался подкрепиться? У человека были темные кудрявые волосы чуть выше плеч. Широкие плечи, сильные руки – воин? Оружия при нем не было. Можно рискнуть. Лис подполз с опаской. Ткнулся носом в брошенные вещи, жадно обнюхивая каждый клочок. Незнакомец обернулся. – Пить хочешь? Человек бросил ему полую тыкву с водой. Кицуне не стал капризничать – он вылакал все, что было. Вода была чистой, родниковой, и от нее сладковато пахло тыквой. Он вонзил в кожицу зубы, погрыз бока, но та не поддалась попыткам себя съесть. Кицуне жадно взглянул на человека. А можно ли съесть его? Он хитро блеснул глазками, но тут же вспомнил, что не ест человечины. Вода вернула силы. Кицуне потянулся, поскреб коготками по земле и превратился в человека – в щуплого мальчишку с лисьим хвостом. Кончик хвоста недовольно дернулся – кицуне не часто терял волшебство настолько, чтобы показывать такое недоразумение. Человек присвистнул. – Вот ты как умеешь. Значит, я не ошибся. Сначала подумал, что кто-то лежит, а подхожу – лиса, – он прищурился. – Ты – кицуне? – А ты кто? – мальчишка почесал в затылке, вытряхивая пыль из грязных волос. – Я – Соуске из Аояма. Аояма – это мой район. Начинается отсюда и заканчивается за горами. Юг от Сейрейтея. А ты как попал в Общество Душ? – Что такое Сейрейтей? – Так говорят – юг от Сейрейтея, запад от Сейрейтея. Может, и нет никакого Сейрейтея... Тебя как зовут? Куда тебя распределили? – Кто распределил? – Шинигами. – Сколько я тут был, ни одного не видел, – откликнулся кицуне и прищурился на разгорающееся пламя. Солнце ушло, и из-за горы выполз острый улыбающийся месяц. Серебристо пощекотал загривок. В животе заурчало от голода. Но теперь можно умчаться в лес, от которого рукой подать, поймать птицу, мышь – гадость, конечно, но сойдет на первых порах. – Имени у меня нет. А если бы и было, я бы не назвал. Вот ты, Соуске из Аояма, ты зря свое имя сказал. Я могу теперь сделать с тобой что захочу. Мальчишка хитро сощурил зеленые глаза и улыбнулся; улыбка – точь-в-точь месяц на небе. Грязные рыжеватые волосы и хвост отливали серебром. – С меня брать нечего, – Соуске улыбнулся в ответ. – А еда? – Зачем мертвым еда? Отвыкай. Плохая привычка. – Я бы и рад, да только голод замучил. Наверное, – мальчишка хмыкнул, – я не до конца умер. – Хм, – Соуске задумался. – Первый раз слышу о таком. Признаться, кицуне тоже вижу в первый раз. Может, шинигами знают... – Общаться с этими стервятниками – себе дороже. Что ж, прощай... с нищего и взять нечего, а жизнь твоя мне не нужна... – он поднялся с земли и фыркнул. – Ты итак сдох давно. – Нечестно, кицуне, – вдруг остановил его Соуске. – Ты знаешь мое имя. Позволь и мне тебя назвать. А ты решишь – оставить себе имя или нет. Кицуне развеселился. Лисам имена не требуются. Опасно это. Обретать имя – обретать душу. Передать власть над собой. Это у людей есть дурная привычка все переименовывать, все перекраивать под себя. Соуске подобрал прут и задумался на миг, посмотрел на небо, на горы, на простирающуюся перед полоской заката пустыню, прислушался к звонкому ветру, перекатывающему камушки, и начал чертить на земле. Кицуне подошел поближе, снедаемый любопытством – что за «метку» поставят на нем? К его разочарованию, в грязи были вырисованы незатейливой катаканой два слога – Гин. – Почему катаканой? – Хираганой неудобно – земля твердая, некрасиво получится. Он моргнул. – В смысле – почему не иероглифами? Что оно значит? – Я иероглифы не знаю, – извинился Соуске. Кицуне, который интереса ради (и статус обязывал) изучил все возможные науки, возмущенно отобрал палку и торопливо нарисовал: – Смотри, это 吟 «рассказ», это 崟 «вершина горы», а это 銀 «серебро». Есть еще 垠 «граница» и 憖 «бездумный»... Хм, нехорошо. Еще 很 «непослушание». Мне нравится, но с ним жить тяжело… Который из них мой? Соуске почесал подбородок. Свет от костра плясал на земле, заставляя и знаки извиваться. Они рвались уползти, не желая принадлежать кицуне. Мальчишка нетерпеливо сверкал зелеными глазами. Кончик хвоста подрагивал. – Ну... – Соуске вздохнул, – не знаю. Просто «Гин» и все. «Гин» разочарованно швырнул палку в огонь. – Который катаканой? – вяло поинтересовался он. – Я не силен в иероглифах, – опять извинился Соуске. – Бери какой хочешь. Молчание. – Начал, так заканчивай по уму. Гин обернулся лисом и прыгнул в заросли дикой малины. Почему-то было обидно – словно его самого разыграли, словно сунули сладкое и не дали откусить. Правильно – людям нельзя доверять. Они существа глупые и темные. Хотя и добрые. Гин подумал, что по кицуньим законам нужно отплатить Соуске из Аоямы за свое спасение. Но сначала – охота. Потом он понял, что стал называть себя «Гин». Прошло три дня и три ночи. Гин нашел древний дуб на одном из зеленых склонов и устроился в норе в корнях, проспав новолуние в облике лиса. Ночью охотился, ловил тощих безвкусных мышей и съедал, чтобы набить живот. Луна, деревья и теплая влажная земля давали больше сил, чем однажды сдохшие животные. Как они попали в мир мертвых душ? Неужели настолько привязались, что не хотели оставлять хозяев и после смерти? Или они пришли сюда мстить?.. А он как сюда попал? Убили или приручили? Нет... не смогли бы, ни так и ни так. Кицуне-ками не были частью мира зверей, хотя и носили облик лис. Как назло, он плохо помнил свою земную жизнь. Если бы он смог вернуть волшебство, то вырвался бы из Общества Душ, убежал по лунной дорожке, скользнул в любой другой из миров. Но пока волшебства хватало только на перевоплощение, да и то – с лисим хвостом. Нехорррошо... С другой стороны, зачем привлекать внимание лисим обликом? Вдруг шинигами заметят… Эти низшие божки, падальщики, ловцы душ и прочее – о них много нелестного говорили в мире духов – неизвестно что сделают, обнаружив в своем мире кицуне. А имя ему даже нравилось. «Гин». Звонко перекатывалось во рту. Слетало с губ трелью колокольчиков и серебряных лучей. Он сидел в раздумьях на камнях у родника и болтал тощими ногами в кристально чистой воде. На время можно найти себе человека. Лучше – сильного, выносливого мужчину, и не особо проницательного, чтобы не догадался, кто крадет его силу по ночам. Тем более что показываться на людях в виде худосочного мальчонка было стыдно. Он вспомнил про Соуске из Аоямы. Мальчишка спустился к подножию гор. Угли от костра были присыпаны песком. Взгляд зацепился за оторванный рукав кимоно на ветке куста. Он оставил знак, зная, что лисий нюх не подведет. Гин расплылся в улыбке. Наивный, лучше бы сбежал. Никогда еще кицунья благодарность не приносила добра. Он отправился по следу, затолкав оторванный рукав за пазуху собственного истрепанного, украденного у крестьян кимоно. За перевалом на востоке у берегов бурной, но мелкой горной речки лежала деревенька. Судя по запаху, Соуске жил там. Гин решил исследовать округу, и неожиданно для самого себя наткнулся на полуразвалившуюся хибарку на вершине холма. Чье-то мощное присутствие заполняло все вокруг, но беглое обследование показало, что хижина пустовала. Мальчишка сел на пороге и приготовился ждать. На закате, когда у него требовательно заурчал живот, у хижины появился старик. Он будто возник из воздуха и принес с собой душную волну непонятной силы. Гин завалился на бок, голову сдавило, чуть не задохнулся... – Рейацу чувствуешь, сорванец? – старик присел рядом и сунул ему онигири. У мальчишки голодом вспыхнули глаза, и он, сам не зная как, преодолев слабость, схватил рисовый шарик и запихал в рот. – Лопай... – вздохнул старик. – Не знал, что здесь водятся такие таланты. За костлявым плечом показался хвост. Старик присвистнул. Старика звали Ишида Такамаса. По его словам, он пребывал в самовольном изгнании на самозванном положении шинигами на пенсии. Они устроились на веранде над обрывом, откуда открывался головокружительный вид на деревеньку далеко внизу. После скромного ужина Гин пришел в себя и накинулся на хозяина с вопросами: – Что такое рейацу? – Давление духовной силы. Им обладают только шинигами. Потусторонний мир был соткан из частиц духовной силы. Души с высокой концентрацией рейрёку могли, к примеру, чувствовать голод. – Но только не все души могут быть шинигами, – старик нахмурился. – Шиге не прав. Да, Готей должен подчиняться аристократии. Пусть воюют те, кто могут, а кто умеет читать, пусть сидят за книжками. Но система, как он ее видит… Бюрократия. Совет! Придумали тоже! – Ведь Академия воспитывает не воинов! Бойцами становятся на поле боя, а не у доски. Как тебя там… Гин. Представь. Душа учится в Академии. Никогда меноса в глаза не видя. А потом раз – и в Генсее против пустого! – старик ударил ребром ладони по дощатому полу так, что тот треснул. Гин заворожено слушал, не улавливая суть. – Порвут на куски враз. – Раньше ведь как – выжил в бою, и ты уже шинигами. А здесь – воспитывать сопляков? Намудрил что-то Шиге. Я ему как говорил – бери десяток хороших солдат и выучи их так, чтобы они заменяли сотню... А он – что? Он будет учить сотни, и, если повезет, в живых останется дюжина... да какая, к меносу, дюжина... останутся трое, и то хорошо! Жаль. Могли бы дома сидеть, детишек растить и рис полоть. А ведь сам-то... Шинигами вроде нас – выращенные на битвах, получившие зампакуто в бою… Уходит наш век. – А где твой Шиге-как-его-там? – спросил Гин. – В Сейрейтее, вестимо. Ямамото Генрюсай Шигекуни, – фыркнул Такамаса. – Тоже мне лучший друг. Говорит – либо будешь жить, как требует новое время, либо сдавай зампакуто и на покой. – Какая печальная история, – саркастично отозвался Гин. – Что такое зампакуто? В глазах старика загорелись искорки. – Сокьёку, – любовно потрепал бороду. – Мой Сокьёку... жар-птица моя. Меч, который для шинигами как второе я. Шикай – первая ступень. Бан, – вздохнул тяжело, – кай. Гин зевнул. За разговором он и не заметил, что наступила ночь. По земле со звоном рассыпались лунные лучи. – Шинигами, я, пожалуй, переночую у тебя. Завтра расскажешь про Сейрейтей. Старик снова вздохнул, и эхом из комнаты отозвался другой вздох. На пороге застыл старый знакомый – Соуске. Он смотрел на мальчишку круглыми глазами. Тот затрясся от смеха. – Гин! – Соуске из Аоямы. Ты что здесь делаешь? – Я тебя собирался спросить. Я принес Ишиде-доно дров. – Слуга, что ли? – Вроде того. Такамаса фыркнул: – Да не скромничай. Гин, Соуске – мой ученик. – И чему он учится? Грамоте? – хмыкнул лис. – Пока что да, – человек смущенно остановился у порога и снял со спины корзину с хворостом. – Но, как видишь, иероглифы еще не одолел... – Он хочет стать шинигами, – перебил его старик. – Только... – ...рейацу у меня нет, – Соуске пожал плечами. – Бездарь! – рявкнул хозяин. – А у меня есть? – полюбопытствовал Гин. – У тебя есть. Нехорошо. Гин смерил высокого мужчину презрительным взглядом. Мысль о совращении отпала. – Но рейацу можно обрести, – древний шинигами снова яростно ударил кулаком по доскам пола. – Нужно желание. Воля. Силы приходят, когда есть, на что их тратить, – старик погрозил Соуске пальцем. – Лентяй! Дармоед!!! Реши наконец, чего хочешь! Десяток бы гиллианов тебе – вот бы ты запрыгал! А ты – бегаешь по горам, аки олень подстреленный. Не тело надо тренировать – дух, вот что главное! Кончится у меня терпение, прибью тебя – тут не Академия, и я не стану сюсюкаться с тобой , как с разными безголовыми Кучики и Кёраку... – Прибьете, тогда кто же вам дрова и воду таскать будет? – обезоруживающе улыбнулся Соуске, не обижаясь на выпад, – привык, видимо, к старческому брюзжанию. Такамаса фыркнул. – Только на это и годишься. Гин прыгал по речным камням за солнечными зайчиками, намеренно брызгаясь ледяной водой, испытывая терпение Соуске. Здесь был брод через горную речушку, и здесь же Соуске набирал воду для сенсея. Хотелось раздразнить неразговорчивого неуча. Пока что не удавалось. – Зачем ты отдался в рабство этому ископаемому? – Они шли по лесной тропинке в гору. Соуске тащил в корзине тыквы с водой, и Гин увязался за ним. – Зачем тебе знать? – Я – кицуне. Мне свойственно любопытство. – А я – бестелесная душа. Мне свойственно молчать и думать о перерождении. – Но ты не думаешь? – Гин сверкнул глазами. – Ты хочешь стать шинигами. Почему? – Если я скажу, ты будешь смеяться. – Не очень громко, – пообещал лис. Соуске ничего не ответил. – Мертвая душа без рейацу, которая хочет стать шинигами, – конечно, смешно. Но, – мальчишка прыгал на одной ноге через корни старых деревьев, – люди совершают невозможное подчас. Ими движут чувства и желания. Рейацу, – прыжок, прыжок, – подобно силе, помноженной на волю. Старик рассказывал: желание – сила – результат. Вот ты, – прыжок, – Соуске из Аоямы, уже сделал первый шаг. Ты больше не остывающий труп, но труп с навязчивой идеей. Дальше, дальше! Ты хочешь стать шинигами. Почему? – Зачем тебе знать? – отозвался тот. – А я помогу тебе! – Зачем кицуне такой слабак, как я? Соуске остановился, сбросил корзину и устроился в тени раскидистого дуба – отдыхать. Лентяй. Гин сел рядом. – Но ты хочешь стать сильнее?.. Интересно, зачем? Я попробую угадать, в три попытки. Это любовь, так? – Гин состроил печальную мину. – Проще некуда: ты полюбил волоокую девицу, вас разлучили, ты хочешь ее найти. Или она погибает, а тебе нужно ее спасти?.. Тебя охмурить – раз плюнуть. Тоскуешь? Пишешь ей стихи? Соуске улыбнулся: – Нет никакой красотки. – Вот как, – протянул Гин, сверля его взглядом. – Тогда есть другое чувство... Столь же сильное. Люди боятся его, потому что оно – тьма, так же как любовь – свет. Ненависть, - он хитро улыбнулся. - Твоих родных сожрали меносы? Сломали любимую игрушку? Ты ненавидишь весь мир? Хочешь, чтобы все сдохли в корчах, и будешь рад этому способствовать? Хочешь отомстить? Соуске изучал тени на траве: – Я похож на человека, который может ненавидеть? – Нет, не похож, – разочарованно протянул Гин. – А было бы весело. Подлости – мой конек. Кицуне замолчал и прислушался к звукам леса. Где-то кричала птица. Но вскоре ее крик оборвался. Ветер затих. Этот загадочный Соуске из Аоямы... Он говорил правду. Не любовь и не ненависть двигала им. Неужели…? Гин впился в него серьезным взглядом. Соуске ковырял пяткой дырку в земле с кажущейся глуповато-счастливой улыбкой. Кажущейся? – Есть еще одна вещь, - сказал Гин. – Даже боги не в силах противостоять ее зову... – и вдруг рассмеялся заливисто, и его собеседник засмеялся в ответ: – Говори. – Ой, боюсь. И у стен есть уши... Давай-ка вот. Бумага есть? Я напишу, и ты напиши. Обещаю писать хираганой, - торжественно поклялся Гин, вспомнив, как его обманули с именем. Он не упустит случая уколоть в ответ. В карих глазах блеснуло раздражение. Но человек склонил голову признательно, проглотив гордость. «А... – подумал кицуне, – у него завелась гордость...» – Спасибо. Но – нет. Тогда ты узнаешь все, даже если ответы не совпадут. Говори в третий раз, а я скажу да или нет. Умный. Лис облизнулся. – Я тебе не верю. Ты скажешь «да», чтобы я отстал. – Не убедил, – улыбнулся человек. – Если бы я хотел тебя обмануть, то написал бы чушь вроде «хочу мир во всем мире». Все интереснее и интереснее! – Значит, «мир во всем мире» тебя не интересует, – делано-разочарованно вздохнул Гин. – Я этого не говорил. – Я думаю, моя догадка верна, – он сорвал цветок и сунул в рот стебелек с капелькой сока. – Молчи, коль хочешь. Но учти – из вредности помешаю. – А в ином случае ты предлагаешь помощь, – протянул Соуске задумчиво. – Кицуне выполняют свои обещания... – Я тебе ничего не обещал, – быстро сказал Гин. Ветер зашумел в кроне деревьев – скоро гроза, хотя туч не видно. В горах погода быстро менялась, и дождь мог хлынуть в любой миг. – Прости. Я не так понял. Когда я расскажу, ты ничего не станешь делать, в том числе и мешать мне. Так? Неужели его, кицуне, пытаются поймать на слове?! Невероятно! – Хорошо. Ты требуешь моей помощи в обмен на признание. Так? Соуске подумал и кивнул. – Хорошо, вот мои условия. Если ответ понравится – я помогу тебе. Если нет... Самое большее, что могу обещать – это не рассказывать выжившему из ума старику. Принимаешь? – Хм, – тот почесал в затылке, – как ты умно говоришь, кицуне... – А ты мне лапшу на уши не вешай, я не твой учитель, – осадил его мальчишка. – Согласен. Что теперь – расписаться кровью? Гин хихикнул: – Обойдемся без клятв. Бумага и тушь были с собой – сенсей требовал, чтобы все было под рукой. Они обменялись листами. Гин развернул и удовлетворенно хмыкнул. Выучил, сволочь, иероглиф. Впрочем, Гин, решив подразнить, накарябал так же. «Власть.»* – Угадал, – мужчина скомкал лист, улыбнулся и прислонился затылком к стволу, закрыв глаза и дыша полной грудью. – Так что скажешь, Гин? – Ты сумасшедший, Соуске из Аоямы, – мальчишка порвал бумагу. – Это бесконечная неудовлетворенность... Она губит людей. Она даже богов губит! – Бесконечная, – откликнулся тот. – Мне нравится это слово. – Тебе не кажется, что это просто невозможно? – Ты задаешь неправильные вопросы, Гин. Невозможность – я хочу сделать возможностью. – Хм, – мальчишка вытянул ноги и окунул их в солнечные лучи, пробивающиеся сквозь крону дуба. – Ску~чно. Хотя… С чего ты начнешь? Соуске задумался: – Действительно. Изменить мир?.. С чего начать? Я не могу определиться. Как ты говорил – «желание – сила – результат»? У меня есть цель. Нет пути к ней... поэтому и рейацу нет. – Ну, соверши первое чудо, – Гин расплылся в хитрющей улыбке. – Верни меня в мир живых. Да, мне нравится. Очень нравится. Пожалуй, помогу. Гин вскочил и помчался в дом старого шинигами. Набежали тучи, сейчас хлынет дождь, и его не радовала перспектива промокнуть до нитки. И не надо Соуске видеть его довольную острую улыбку. Жизнь за гранью становилась интересной. Дожди шли всю неделю. Земля пропиталась водой, в воздухе повисло влажное марево. Потом выглянуло солнце, и Гин снова увязался за Соуске на речку. Они устроились на отдых на полянке, обсушивая намокшие подолы кимоно. Гин впился зубами в онигири и пробурчал с полным ртом: – Что рассказывает тебе старый хрыч? – Он учит грамоте, – нехотя откликнулся мужчина. Неожиданно под носом у него оказался теплый рисовый шарик. – Не хочешь кусочек? Соуске с сомнением покосился на еду. Насколько Гин знал, Соуске никогда не испытывал голод. – Не уверен, что мне пойдет на пользу. – Все здесь пронизано духовными частицами – рейрёку. В воздухе их достаточно, чтобы хватало прокормить мертвые души. Им нужна только вода. А вот шинигами должны есть, чтобы поддерживать уровень рейацу, – Гин старательно обгладывал свой рис. – Ты не думаешь, что закономерность может работать в обратную сторону? – Если я съем это, у меня появится рейацу? Маловероятно, – Соуске отпил из своей фляжки. Мальчишка откинулся на траву, растянувшись во весь рост на широкой солнечной полянке. Хищно посмотрел на облака, медлительностью напоминающие бредущих вдоль дороги откормленных гусынь. – Вот что я скажу тебе, Соуске из Аоямы. У тебя большие сильные руки. Крепкие ноги. Широкие плечи. Память тоже неплохая. И нет мозгов. Ты как кусок железа – тяжелый и крепкий, но толку никакого. Куску железа надо стать сталью. Сталь нужно ковать, чтобы получилось лезвие. Лезвие надо отточить, чтобы резало. Тогда будет толк, – Гин сорвал травинку и сунул в рот. – Знания – это то, что поможет тебе стать сталью. Твоя воля – это огонь, из которого рождается лезвие. Твой ум – вот что сделает лезвие острым. – Ишида-доно хочет, чтобы я учился сам, так, как учился он. Поэтому ничего не рассказывает. – Что ты хочешь знать? Взгляд Соуске обжигал. – Зампакуто. Гин облизнул губы. Солнце палило нещадно. Хотелось пить. – Для шинигами, зампакуто – часть души, обретающая свою жизнь. Когда душа переполняется силой, какая-то часть выплескивается, получается оружие. Меч – всего лишь воплощенное желание убивать. Соуске кивнул – понимает: – То есть, вооружившись обычной палкой... передав ей часть рейрёку, ты получишь настоящий меч. – Ты получаешь отражение своей души, – поправил его кицуне. – Свою вторую половину. Причем, насколько я понимаю, она становится отдельной личностью. Человек не отрывал от него жадного взгляда. – Как? Гин хмыкнул: – У нее появляется имя. – Имя, – эхом отозвался тот. – О да. Самые сильные чары. Но это – древняя магия. Шинигами такой не пользуются – она подвластна лишь богам, – пока говорил, в груди екнуло: «А ведь этот самый Соуске дал тебе имя...» – У шинигами есть магия Кидо и Хадо: Путь Разрушения и Путь Связывания. Там главное – заклинания выучить... Соуске хлебнул воды. Кицуне закрыл один глаз – разговор и неспешная стрекочущая полуденная жара высушили горло. – Подожди с заклинаниями. Для шинигами зампакуто – половина его силы, – повторил Соуске. – А для кицуне?... Раздраженный фырк был ему ответом: – Обет. – Что? – растерялся человек. – Зампакуто – это обет. Когда ты отдаешь свое и получаешь что-то взамен – ты связываешь себя. Наше племя слишком хорошо знает силу обещаний, поэтому никогда их не дает. А если дает, значит, хранит вечно. Не то что вы, люди… – Не понимаю. – Шинигами и зампакуто вступают в уговор: меч становится отражением души, шинигами отдает половину своей силы. Если уничтожить шинигами, то меч погибает. – А если украсть зампакуто? – вдруг тихо, почти неслышно сказал Соуске. – То я смогу получить половину чужой силы. Гин почувствовал, как по спине пробежался холодок. – Нельзя. Два обета не заключить. Зампакуто верен. Он лучше сгниет в одиночестве, чем примет нового хозяина. Вспомни старика. Его Сокьёку остался в Сейрейтее, но все еще принадлежит ему. – Возможно, у старика есть что-то, что держит меч в его власти, – заметил Соуске. – Есть. У них душа одна, – язвительно откликнулся Гин. – Ты меня вообще слушаешь? – Надо узнать, Гин, – Соуске смотрел ему прямо в глаза. – Надо узнать, как разрушить обет. Тогда будет легко обрести силу... и союзника. – Не выйдет, – лис отвел глаза. – Такие связи не рушатся. Это магия крови. На ней мир стоит. Это уже за гранью разумного... – Магия... крови? Лис повел острым плечом. – Обмен кровью. По ней течет жизнь. Отдаешь свою кровь другому – делишься с ним самой жизнью. Слюна – связь. Поцелуй. Обычай делиться едой. Главное ведь не в том, что отдал последний кусок – главное, что то, что ты ел, ест другой… Или любовные утехи. Обмен энергиями. Инь и ян. Тоже ведь обет, связь. Любой обмен подразумевает, что ты получаешь... – лис осекся. – Но тебе это знать не надо. Люди не пользуются этой магией. Соуске вдруг хмыкнул: – Кицуне поэтому соблазняют людей? Забирают их жизненную силу? – А почему бы и нет? – лис довольно сощурился. – Вку~сно, – и тут же добавил: – Не обольщайся. От тебя толку в постели, как от дохлой мухи. – Я умер не так давно, поэтому еще помню легенды о кицуне. Там, откуда я родом, говорили, что у лисиц есть девять хвостов и в каждом заключена часть волшебства. – Хвост отрастает раз в тысячу лет, – Гину наскучило отвечать на вопросы. Человека интересовала только сила, и он с завидным упорством вытягивал из лиса все знания. И даже не скрывал этого. – А сколько тебе тысяч лет? – Считаешь мои хвосты? Ха, – он вытянул руку и приказал: – Дай воды. Ты мне надоел. – В моем селении верили, что луна – девятихвостый серебряный кицуне… – Соуске с поклоном передал ему тыкву. – Даже если так, пойди и попробуй оторвать ей хвосты! Ненормальный. Глоток. Вода из горной речки была намного вкусней, чем вода илистых рек за пустыней. Хотелось думать, что талые снега подпитывали ее. Хотелось думать, что она – живая. Соуске улыбался. Кицуне передернуло. Он отбросил тыкву – как же так? Потерял осторожность. Непростительно! – В моем селении это тоже называли «поцелуй», – Соуске посмотрел на опрокинутую фляжку. – Когда пьют из одной чаши. Может, люди и не умеют пользоваться этой магией, но ведь ты не человек. Теперь мы связаны, не так ли? Мальчишка сверкнул глазами. Вскочил. Соуске с улыбкой следил за ним, и Гин почти ощущал его теплые губы на своих. Как же ловко его обманули. Как же быстро учился этот увалень. Он смерил человека подозрительным взглядом: что еще скрывается под личиной простака? Гин решил, что не станет спускать с Соуске из Аоямы глаз. Через несколько дней Соуске пропал. Старик недовольно кряхтел и выходил на веранду, плевал в обрыв, на дне которого лежала деревенька его ученика, но не мог ни найти его взглядом, ни, тем более, обнаружить по рейацу. Гин спустился в долину, зашел в дом, где жил Соуске со своей «семьей», узнал, что тот не появлялся уже два дня, и ни с чем вернулся обратно. – Придет, – недовольно бурчал старик. – Он пропадает, но снова приходит. Идиот. – Куда пропадает? – живо поинтересовался лис. – Менос его знает. Пусть проваливается ко всем арранкарам. Гин не стал спрашивать, что такое «арранкар», догадался по тону, что тварь та еще. Ждать сложа руки он тоже не стал. Даже если у Соуске нет рейацу, у него есть запах. А если запах тоже исчез – как Гин вскоре обнаружил у знакомого брода – значит, он перешел реку. Поиски на другом берегу не дали результата. Значит, Соуске шел по реке. Вверх или вниз? Далеко он уйти не мог – лодки у него не было, да и горные пороги и быстрое течение с водоворотами не выдержало бы ни одно суденышко. Река падала в неприступное ущелье. Дороги туда и оттуда не знали, к тому же, среди жителей это ущелье считалось проклятым. Отличное место для пряток. Лис решил довериться чутью и направился вниз по реке. Река резко обрывалась ветвистым водопадом, исчезающим в зеленом тумане. Потоки пенистой воды с грохотом перекатывались через скалу. Капли дрожали в воздухе радугой. Здесь река была настолько широкой, что разветвлялась на несколько речушек, разделенных островками зелени, и у каждой был свой водопад: некоторые – совсем ручные, что падали прозрачными струями в озерца на широких склонах – зеленых островках; некоторые – мощными потоками низвергались до самого дна, пробивая камни и вымывая землю. Скалы были пронизаны пещерами. В нескольких минутах ходьбы от водопада ущелье сужалось. Деревья росли огромными, переплетаясь кроной с соседями с другой стороны. Широкий ручеек от большой реки прыгал с камня на камень, и, наконец, нырял с высокого уступа в пруд, скрытый за зарослями бамбука и момиджи. Сначала Гин обнаружил на траве запах человека, а потом увидел и самого Соуске. Зрелище его развеселило: Соуске сидел на камнях под водопадом, как будда какой-то, скрестив ноги и сложив руки с переплетенными пальцами. Лохмотья облепили тело, волосы лежали под потоками воды, как у мокрой собаки, глаза были закрыты. Губы посинели от холода, и он мелко дрожал. Но продолжал сидеть. Гин примерился, с какого боку лучше подойти и дать пинка под ребра, потом раздумал, глядя на мокрые и не внушающие никакого доверия валуны. Так можно и упасть. Он подошел – вода доходила до середины бедер, но была такая ледяная, что сводило ноги. Как он может здесь сидеть? – Эй ты... просветляющийся... оторвись. Я тебя нашел. Соуске чуть улыбнулся дрожащими губами. – Слышишь? – Гин подобрал со дна камушек и кинул в него. Попал в плечо, разрезав поток воды. Ему не ответили. Конечно, этот окончательно свихнувшийся недо-сеннин сосредоточен на медитации. Но разве лис упустит случай потрепать нервы? – Тебе не скучно? Тут даже рыба не водится... Давай я тебе песенку спою?.. Гин подошел к краю пруда и дотянулся до кленовой ветки. Пара листьев упала на воду, крупный жук метнулся ввысь. Гин забрался на ветку, свесил мокрые ноги, чтобы ветер их обсушил, и загорланил пошлые частушки, подслушанные у солдат на окраинах Хейан-Кё. Человек неподвижно сидел под водопадом. ...Гин ждал до наступления ночи. Потом ему надоело, и он ушел обратно на гору, к старику и плошке теплого риса. Через несколько дней Соуске вернулся. Гин наткнулся на него на поляне у подножия холма. Мужчина отдыхал в тени огромного дуба. – Ну? – Гин подошел и встал над ним. – Помогло? Легче стало? – Я научился чувствовать холод, – с улыбкой ответил тот, щурясь от солнечных лучей над головой мальчишки. – А раньше не чувствовал? – Чувства холода и тепла у мертвых нет. Есть только воспоминания о них. Но я замерз. Гин хмыкнул: – Всего-то. – Нет, это не все. Ты нашел меня. Ты действительно привязан ко мне. Лис фыркнул презрительно. – Я нашел тебя по запаху. – Ты уверен? – Соуске закрыл глаза. – И сейчас – ты тоже нашел меня по запаху? – Я тебя и не искал! – Но нашел. Здесь нет тропинок. Ты не охотился. Никто сюда не ходит. Почему ты оказался здесь? – Я гулял, – Гин отступил, и первая нотка неуверенности зазвенела в голосе. – Я здесь часто гуляю. – Я ждал тебя, и ты пришел, – ответил Соуске. Он посмотрел на тени на траве. – Заняло у тебя около часа. Пушистый хвост нервно дернулся. – Ты слишком большого мнения о себе. – Верно, – кивнул человек. – Я думаю о себе слишком много, ты думаешь обо мне слишком мало, но где-то между нами это уравнивается. Поэтому ты мне нужен, Гин. – Никаких «нами» нет и не будет. Соуске поднялся, и лис опасливо сделал еще один шаг назад. Человек ободряюще улыбнулся: – Пожалуй, пойду к Ишиде-доно. Он, наверное, в бешенстве, из-за того, что меня долго не было. Надо собрать хворост, принести воду, вымыть пол... завоевать мир. Дел полно. Гин развернулся и пошел прочь: – Насчет завоевания мира я помогу, но вот пол будешь сам мыть. На горы опустилась зима. Снежная. Тихая. В доме старого шинигами жарко трещал очаг в полу, и по комнате расплывался аромат варящегося риса. Соуске обычно колдовал над углями и едой, а когда не надо было готовить или колоть дрова, спускался в долину. Босиком. По снегу. Гин знал, что у него мерзли ноги, хотя Соуске молчал об этом. Он приносил ледяную воду, рыбу и отстреленных птиц. Старик научил его стрелять из лука. Иногда он тренировался с боккеном на поляне перед домом, хотя шинигами смеялся, что без рейацу навыки кендо нужны, как пустому – вторая дырка. Когда Гин спрашивал про Сейрейтей, Такамаса отвечал неохотно, а в присутствии ученика и вовсе замалкивал. Лису не удавалось вытянуть из старика ни слова про Сокьёку. Соуске ждал. В доме для занесенных снегом обывателей было немного развлечений: свитки с военной мудростью и стихами, маджонг. Снег шел и шел, иногда налетая метелью, иногда звездами падая с, казалось, безоблачного, неба. В конце зимы Соуске снова исчез. Сначала Гин бродил по лесу, удерживая себе от того, чтобы пойти искать человека и узнать, что он задумал. Потом решил не поддаваться зову и остался в тепле. Настроение у старика после ухода слуги окончательно испортилось. Заскучал. Бродяжничая по окресностям, лис нашел в какой-то лачужке бутыль сакэ. Хозяева не знали, что с ней делать, поэтому он прикарманил горячительное, решив споить старика в тот же вечер. Сам он прикинулся мальчишкой, который и пить не умеет, делал мелкие глотки и потешно морщился. Глядя на это, старик развеселился и быстро окосел. Лис не пьянел. Напиваться вдрызг было привилегией тануки. Ни один уважающий себя кицуне не станет уподобляться этим пьянчужкам. – Ах, снег, снег, – с вдохновленным блеском в глазах продекламировал шинигами, отодвинув створку сёдзи на веранде. – Белый, как стены Сейрейтея… Я ведь туда пришел сам, – вдруг выплеснулось у него, – босиком, с зампакуто на плече. Пять носатых на счету… Все дороги ведут в Сейрейтей. Гин навострил уши. –Прям уж все? – Отсюда – на север по реке. Она течет через город. Гин закивал и вылил старику остатки сакэ. Тот мечтательно уставился в чашку. – Помню, как нам с Шиге капитанские хаори вручили. Сам король... Король загробного царства – звучит гордо, но жутко. Гин поежился. – Знаешь, какими капитанами мы были?.. Про нас песни пели. И про Рюджин Джакка. И про Сокьёку. – А. Зампакуто, – Гин пьяно развалился на татами, подергивая кончиком хвоста. – А что в них такого особенного? – он посмотрел на стену, где висели пустые деревянные ножны. Такамаса обернулся, любовно их разглядывая. – Это сайя от твоего? Старик хохотнул, хитро подмигнул мальчишке. И все рассказал. – Что я получу за секрет про зампакуто твоего учителя? Соуске сидел в тесной ванне, отдыхал после паломничества в горы. Он вернулся этим утром, и ветер принес Гину его запах. Лис помчался в дом, где жила приемная семья Соуске. Сам Соуске находился в натопленной кухонке, совмещенной с ванной. От широкой бочки шел густой пар. Лис вытянулся на пороге, ничуть не стесняясь хозяина, и довольно поблескивал зелеными глазами. Улыбка лучилась своим лисьим счастьем. – Чем я могу тебе отплатить? – спросил Соуске. – Дай мне завет, что вернешь меня в мир живых, – живо откликнулся Гин. Послышался плеск воды. – Что это значит? – Ты сказал, что попробуешь, но мне этого мало. Поклянись жизнью – или душой. – Это уговор, кицуне? Гин сощурился в улыбке: – В некотором роде. Помощь в обмен на твою душу. – Тебе так нужна моя душа? Зачем? Лис презрительно фыркнул и промолчал. Следующий вопрос заставил его дернуться. – Насколько? – Что насколько? – Ты думаешь, я отдам ее навечно? Нет, кицуне, поставь сроки в своем завете. – Тогда… - лис обмахнулся хвостом, – пока ты меня не вернешь… – До первого возрождения, – твердо сказал Соуске. – Семь жизней – семь попыток, – тут же откликнулся Гин. – Одна и больше не дам. – Три, – лис нервно мазнул хвостом, – за меньше не возьму. – Хорошо. Я отдаю свою душу на три жизни в качестве залога, что верну тебя в мир живых. А ты помогаешь мне стать шинигами. Подожди снаружи, пока я выйду из ванны. Расскажешь мне про старика. Недовольный тем, что снова не удалось обвести человека вокруг пальца, Гин поднялся и отправился на заснеженную энгаву. Соуске… слишком много себе позволял для обычной души. Кицуне были, хотя и местные, но тоже боги. Им поклонялись и приносили дары. Разве не лисицы поделились с человеком тайной слов и священными письменами, доступными прежде только богам? А теперь ками должен подчиняться одной мелкой душонке, к тому же сдохшей. Кицуне злился. Раньше мир был намного проще. Были ками и были люди. Шинигами, собирающие души, появились уже потом, их принесли с собой монахи из-за моря вместе с легендами о чужих богах и героях. Жнецы смерти. Стервятники. Никакого почтения к духам предков. Ками не обращали внимания на иноверцев. Что есть дух? Шепот ветра, запутавшегося в ветвях. Блеск лунных лучей на поверхности озера. Обманная поступь рыжих лап в шелесте травы. Манящие напевы снов и колдовской взгляд. Все это – кицуне. Лисица может притвориться послушной, но не позволит никому быть своим хозяином. Соуске поплатится за это унижение. Сокьёку был двойным зампакуто. Лезвие было лишь одной из частей. Второй частью были ножны. Обычные деревянные ножны – сайя**. В шикае – нагината. В банкае – огненная птица. Остановить Сокьёку можно было, только вложив в сайя. Вот что поведал Такамаса. Соуске сидел рядом с Гином на веранде и задумчиво смотрел на верхушку скалы за облаками. Лис жевал честно украденные онигири и кутался в одеяло Соуске. – Значит, Сокьёку – самый мощный зампакуто в Сейрейтее. – Угу. – У сенсея есть то, что может его контролировать. – Но шинигами об этом не знают, – поддакнул Гин. – Из-за страха перед Сокьёку Ишиду-доно сослали в Аояму. – А старый хрыч хочет вернуться в Сейрейтей, – Гин сощурился. – Постой-ка… Думаешь, он поэтому взял тебя на воспитание, чтобы ты отправился к шинигами и отомстил за него? Совсем из ума выжил?! – Ты знаешь, что он не может покинуть горы, – сказал Соуске. – Аояма окружен кеккаем. С которым ты, кицуне, без труда справишься, поэтому тебя и прикармливают. Гин пожевал губу: – Тебе нужен Сокьёку. Но ты забываешь, что он не станет подчиняться тебе, –- буркнул Гин. – Он подчинится тому, у кого ножны, – человек улыбнулся. – Нет смысла нам сидеть здесь. Ты получишь свою свободу, только когда я стану шинигами. Выкради для меня сайя Сокьёку, Гин. В хижине на вершине холма тлел очаг, а седой хозяин спал рядом, завернувшись в шерстяную хаори. Гин остановился на пороге. На стене напротив висели деревянные сайя, которые предстояло украсть. Кончик серебристого лисьего хвоста нервно дергался. Гин оценивал шансы. Украсть сайя не составило бы труда, и если Соуске верно сказал про кеккай, то Ишида не достанет их за пределами Аояма. Но ему очень не хотелось иметь во врагах сильного шинигами. Кто знает, чем это обернется для лиса? Старик может отомстить тем, что пустит слух о кицуне. И начнется охота на лисиц. Да и Соуске не друг ему. Кто знает, что он сделает, заполучив Сокьёку? Вряд ли отпустит от себя источник силы – он ясно показал лису, кто хозяин. Конечно, кицуне обязал его заветом, но люди малодушны и могут предать. Не помешало бы ограничить свободу этого умника. Три жизни, так? Гин подошел к старику и тронул его за плечо. – Проснись. Такамаса открыл один глаз. – Кицуне. – Я все знаю. Ты хочешь вернуть себе зампакуто, но не можешь выйти из гор. Я помогу тебе. В щелках темных глаз появился блеск. Шинигами сел и глухо откашлялся. – Снимешь кеккай? – Чтобы твой дружок Ямамото примчался сюда и поставил новый? Не могу. Но я могу принести тебе Сокьёку. Если ты отпустишь меня и Соуске в Сейрейтей. И расскажешь мне, как добраться до зампакуто. – А где гарантии, что ты вернешься? – усмехнулся старик. – Я, может, и нет, – лис мазнул хвостом, – но Соуске вернется. Я продам тебе его душу. На три жизни, если ему не удастся украсть зампакуто в этой. Ты станешь его хозяином и можешь приказать ему, что пожелаешь. Он принесет тебе Сокьёку, повергнет Сейрейтей в хаос и так далее… Как тебе? В глазах старика разгорелась жадность. – Но он слаб. – Я сделаю его сильнее, – пообещал Гин. Он вынул свиток из-за пазухи. – Это уговор между мной и Соуске. Я передаю его тебе. В обмен прошу хранить мою тайну. Шинигами схватил бумагу и внимательно прочитал условия. Потом взял плитку туши. Плюнул туда, растер и обмакнул кисть. – Так, значит, тебе нужно узнать, как тайно пробраться в Сейрейтей? Лис кивнул и смотрел, не отрываясь, как сморщенная рука выводит на листке условие, освобождающее одного конкретного кицуне от каких-либо обязательств: «Верни мне Сокьёку, даже если отдашь за это свою жизнь». До самого утра старик обнимался с сайя, прощаясь и будто бы успокаивая. Соуске ждал его в долине, хотя Гин не обещал, что придет. Лис соврал, что надо уходить немедленно, пока сенсей не заметил пропажу. Запасы риса, одежда, вода, даже лук со стрелами – у человека все было приготовлено заранее. Они спустились с гор на рассвете. Кеккай не остановил ни одного из них. Первые лучи солнца протянулись навстречу, легли тропинкой под ноги. У подножия гор уже начиналась весна. В долине блестела извилистая лента реки, уходящая на север. К Сейрейтею.