Предатели

Глава 17. Звезда Гин вернулся в поместье в сумерках. По радостным лицам слуг он понял, что его ждут плохие новости. Пусть подождут, чай не устанут. Он потребовал ужин, и старая кухарка на удивление быстро все принесла. Ичимару вяло пожевал оякодон, поглазел на яркий полумесяц, поплевал в кусты с галереи… Любопытство победило. Он отправился на поиски хозяина. Бьякуя нашелся в чайном домике. На низком столике стояла старая треснутая чашка. Розовые лепестки усыпали все вокруг, лежали на плечах и волосах. Несколько лепестков плавали в чашке. Кицуне замер у открытых сёдзи, подпирая плечом деревянную раму и пряча руки в широких рукавах. Протянул мечтательно: – Пойдем в мир живых? Выпьем по чашке кофе… можно с ликером… Забудем обо всех. Покажу тебе, где я родился – хочешь? И звездное небо… Надеюсь, там ясно… – Ты никуда не уйдешь из Общества Душ, – бесцветно ответил Бьякуя. – Зануда, – вздохнул Гин. – И помечтать нельзя. – Сегодня меня вызывал сотайчо. Гин увлеченно следил за падающими на веранду лепестками. Хотелось охотиться, крови и сминать лепестки в кулаке. – Башня, да? – Ты зачислен в первый отряд. Административный отряд – за что? Он вспомнил тамошнее руководство – сотайчо и фукутайчо. Скривился: – Просто сказка. – Вернешься в Готей, но в боевых действиях участвовать не будешь. – Мне отдадут Шинсо? – Ты также лишаешься опеки клана Кучики. – Так, Шинсо? Бьякуя кивнул. Гин молчал: – Тебе что-то еще нужно от меня, кицуне? На перилах веранды стояли пузатые бумажные фонари, рассеивающие тяжелый лунный свет. Гин прошел в комнату и опустился рядом с Бьякуей. Тот замер, когда Гин провел большим пальцем по его щеке. – Знай свое место, шинигами, – Гин опрокинул его на пол и навис над ним, не давая ему подняться. Улыбнулся. – Мне стоит только пожелать, и ты вернешься, и забудешь приказ старого Ямамото, и даже примешь меня в клан... Это яд, Бьякуя, он течет в твоей крови, – он провел ладонью по бедру, забрался в складки кимоно. – Тебе понадобятся годы, чтобы вновь даже захотеть прикоснуться к человеку. Кучики смотрел в лисьи глаза и упрямо не отводил взгляда: – Ты ядовит, но ты не укусишь, кицуне. Правда, все правда. У тебя больше нет клыков. Убежишь – найдут. Магией шинигами пользоваться не можешь спасибо браслетам, а магией кицуне – не позволят. Ну, хоть огрызнись: – Ты приходи, если соскучишься, – Гин усмехнулся. – Если твой голодранец отпустит. Кучики отвернулся, пряча глаза. Гин сел прямо: – О чем спрашивал тебя старик? …Дождь нудно шелестел за сёдзи. В доме было холодно. Но у него была теплая юката и футон, и глава клана грел его по ночам. – Что ты хочешь узнать? – Гин играл с длинными черными прядями на одеяле. – Расскажи, как он тебя спас. Как ты оказался в Башне. Что это был за заговор? Почему ты пошел за ним?.. Кицуне был непозволительно распущен. Он рассказывал только то, что Кучики хотел услышать. Про Соуске из Аояма – «позабыв» упомянуть старика Такамасу и Сокьёку. Про заговор тысячелетней давности, из-за которого его бросили в Башню. Про восстание. С Айзеном Соуске не соскучишься. Весело. Скучно. Кицуне – простые создания. Также как шинигами. Ты не находишь, Бьякуя? Зампакуто против врага, и никаких мыслей кроме. Даже Шинсо думает также. В конце концов, Кучики хотел знать, что Ичимару Гин не собирается продолжать дело забытого владыки, и Сейрейтею ничего не угрожает. Кицуне не кусается – это правда. – Он хотел знать, что ты помнишь о Хогьёку. – А я не помню ничего про ваш Хогьёку, и про Айзена-тайчо тоже ничего… – Гин осекся. Вырвалось. Надо же. Сто пятьдесят лет не произносил его имени. Кучики поднялся и вышел из чайного домика. Что сейчас? Придут из Онмицукидо. Бьякуя отправился открывать ворота. Бежать? Но куда? Гин спустился в сад как был босой, прошелся по холодной сырой земле, поджимая пальцы ног. Закинул голову, и в глазах поплыли созвездия. Небо того мира было древним, и его звезды там не было. Но она продолжает сиять. Его звезда. Его и того человека, судьбу которого он изменил. Он должен был умереть и попасть сюда. Найти – попросить о помощи? «Привет, это мне ты обязан своей судьбой, так что зови меня просто «о боже», можно я побуду твоей проблемой…» Стой. Не иначе как боги смеялись над кицуне. Встретил же – того, кто вспыхнул, как сверхновая… Захрустел мелкий гравий. Стражники шли по дорожке, огибая чайный домик. Не имело смысла бежать – не к кому. Звезда, которую зажег кицуне, была звездой Айзена Соуске. В Уэко Мундо есть песок, черное небо и Лас Ночес. Любой шинигами расскажет. Никто не расскажет о Каменном Море. Море Уэко разлилось острыми грядами скал, в их зазубренных верхушках свистел ветер. Вихри песчинок поднимались в воздух, ручейки песка шелестели в расщелинах, скатываясь к подножию. Каменные волны пестрели черными разрезами. Отсюда десять тысяч сонидо до Лас Ночес. В мире живых тысяча сонидо равнялась бы дню пути. Казавшееся безжизненным, как и все Уэко Мундо, море кишело тварями. Шинджи наступил на мелкого пустого, крадущегося к ногам ничего не подозревающей Орихиме. Под ботинком хрустнуло. Девушка обернулась, и Шинджи состроил на лице честную улыбку. На гребне скалы рядом с острым месяцем возник знакомый силуэт. – Эй! Девка! – Гриммджо Джаггерджек, – галантно откликнулся Шинджи. – Бывший Секста Эспады. – Ха. Арранкар прыгнул, не вынимая рук из карманов. Хакама были изрядно потрепаны, висели сероватыми лохмотьями, но Орихиме и Шинджи сделали вид, что им все равно. – Как там поживает подонок Люппи? Девушка виновато потупилась. Это она воскресила арранкара по приказу Айзена. Теперь, когда Джаггерджек сбежал от Урахары, Люппи снова Эспада. Гриммджо ухмыльнулся. Одно название. Эспада превратились в свору псов Готея. Последние шесть номеров – точно, Джируга еще сопротивляется манипулятору, хотя Васт Лорды больше не доверяют ему. Улькиорра вошел в доверие, как и Гриммджо. Вынужденное сотрудничество с Квартой бесит, но приходится мириться. Со многим приходится мириться. Улькиорра откликнулся на свое имя: «Чего тебе, Гриммджо? Ты уже встретился с послами? Женщина с тобой?» «Тебя не звали. Рыжая тут. С ней зубастый с маской». «Вайзарды должны стать нашими союзниками, – это Халибел. – Выслушай их, Гриммджо». Урахара может подозревать что угодно и сколь угодно долго прочесывать пески в поисках гарганты, сквозь которую в Уэко проникают вайзарды. Он может засылать разведчиков-нумеросов в Каменное море хоть каждый месяц – Гриммджо порадуется легким обедам. Урахара – враг, и любой, кто примкнул к нему, одинаково враг. И хотя у Гриммджо волосы на загривке встают от запаха вайзардов, он не считает их угрозой. Белобрысый и девка пахли как Куросаки, и Гриммджо помнил сладкий вкус его крови. Орихиме заворожено смотрела на ухмыляющуюся полумаску своего когда-то тюремщика: – Куросаки-кун передает привет. – Передай ему, чтоб он не ссал от страха, а пришел сюда сам. Орихиме тяжело вздохнула. – Перейдем к делу, а то пока будем обмениваться любезностями, замерзнем к меносам, – вайзард с неприязнью оглядел арранкара. – Мы собираемся организовать небольшую стычку с шинигами. Отрезать им доступ в Лас Ночес и приватизировать Урахару. – Лас Ночес – территория Эспады, - усмехнулся Гриммджо. – Если вам нужен бунт, без проблем. Что мы получим с этого? – Ну, мы не против отдать вам Урахару – после того, как он ответит на пару вопросов. И мы передадим вам Ичимару Гина, который знает, где Хогьёку. – Ичимару Гин в Обществе Душ, – арранкар сплюнул на песок. – Куросаки тоже. – Это объявление войны шинигами. – Именно, – Шинджи ухмыльнулся. – Мы будем делать революцию. – Зачем вам это? – оскалился Гриммджо. – Вы тоже шинигами. – Вне закона. Это большая разница. – И какая же? Шинджи поправил кепку. – Вайзарды не подчиняются шинигами, в отличие от арранкаров. Гриммджо глухо зарычал. Орихиме встала между ними. – Хватит, прошу вас. Нам нужна помощь Эспады. Мы хотим изменить законы Общества Душ. Арранкар наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то, и сказал: – Одна такая попытка уже была. Арранкаров использовали. Где гарантия, что вы не предадите? – Я гарантия, – девушка упрямо свела брови. – Я останусь здесь, пока мы не победим. – Орихиме-тян… – Я уже все решила, Шинджи-сан. Гриммджо плотоядно оглядел девушку: – И сколько времени вам понадобится на приготовления? – Лет десять, – буркнул вайзард. – И я остаюсь с Орихиме-тян, – он притянул ее к себе и вызывающе прищурился. Васт Лорды о чем-то шептались между собой, и Гриммджо повернулся к Лас Ночес. Он догадывался, что Эспада пойдет на перемирие с вайзардами. Слишком тихо было в Уэко Мундо. Он втянул носом воздух. Пахло ожиданием битвы – прямо как при владыке. Это было хорошо. Ямамото-сотайчо умел принимать решения молниеносно. Когда в кабинет пропихнули шатающегося после карцера кицуне, генерал оторвался от документа, взглянул и снова погрузился в чтение. – Ты у нас шибко грамотный, я слышал. Определим тебя в писцы, – он размашисто черкнул на приказе о назначении. – Кира-фукутайчо, выдайте форму, посадите за стол и зачитайте устав, – и монотонно продолжил: – За мелкое нарушение – гауптвахта. Грубое – карцер. Следующий. Пока Ичимару переодевался в чулане, ему нашли рабочее место – шаткий стол, поскрипывающий под тяжестью свитков. Все бумаги выглядели так, словно их спасли из пасти пустого – и вырывали силой. На краю лежала истертая плитка туши. Над ухом нудел Кира: – …обед с часу до двух. Офицер Бива отвечает за перерывы. С места удаляться только на пять минут. Документы запрещено выносить из кабинета. – Когда я получу Шинсо? – Разговаривать в кабинете запрещено. К старшим офицерам обращаться с поклоном и по званию. Твои обязанности – восстанавливать бумаги, переписывать набело по надобности, копировать приказы и письма, сортировать отчеты для архива. В шесть утра общее построение. Завтра получишь зампакуто, на службу меч не носить. Гин ненавидел возиться с бумагами, и Ямамото прекрасно это знал. Приходилось сидеть, пока в глазах не начинало темнеть. К вечеру сгорбленная спина разгибалась с хрустом, рука мелко дрожала от усталости, и ряды иероглифов плясали как пьяные. Официально, писцов в первом отряде было двое – Гин и старик Бива, хромой офицер седьмого порядка, который даже читать не умел. Его держали на службе за то, что был памятливый на бумажки и злой. Регулярно в кабинет приводили еще двоих-троих шинигами. Ссылали по провинности. Основная работа лежала на Ичимару – а работы было много, бумаги скапливались в администрации веками. Год за годом бесконечные отчеты стекались со всех краев Руконгая. Иногда на полях отчетов попадались карикатуры и замечания, что поднимало лису настроение. «Ягами-доно сука!!» Представлялся свирепый офицер Ягами из какого-нибудь шестидесятого района, поленившийся пролистать документ перед отправкой в столицу. Или «Я люблю Сакуру». И рисовался образ толстушки Сакуры в подоткнутом за пояс выцветшем кимоно, которая полоскала в ручье белье квартирантов-вояк. Монотонную работу прерывали вызовы к генералу. Как и предполагал Гин, генерал допрашивал его дотошно о прошлой – до Башни – жизни. – Зачем вызвали? У вас в отряде умных людей нет и поговорить не с кем? – язвительно «жалел» его Ичимару. – Или во всем Готее никого не нашлось? Сколько раз за непочтение к старшим офицерам Ичимару сажали на одну воду... Кицуне исхудал, но дерзости не убавилось. – Нравится проказничать? – поддевал его Ямамото. Гин улыбался от уха до уха и отмалчивался. После гауптвахты острословие восстанавливалось не сразу. – Расскажи, как создавались арранкары. Кто этим занимался помимо предателя? Вы прописывали им код поведения? Бывало, что Гин срывался, называл имя, и начинались томительные сутки в темном карцере. С Кирой он виделся редко. Лейтенант приносил Ичимару свежие стопки отчетов из глубинки, сгружал на пол и, жалея, тихо советовал: – Ты всегда можешь отдохнуть, если назовешь его имя… Лис пользовался негласным правом на трое суток, когда тошнило от работы и казалось, что запах старой бумаги въелся в кончики пальцев. Ненавидел этот запах. Его он ненавидел еще больше. За то, что не было рядом. Нигде не было. Ни звезды, ни… Близилось лето. Ичимару перевели в спецподразделение архивного отдела. Архивариусы не занимались бумагами. Работа заключалась в том, чтобы раскапывать древности и сортировать загадочные находки. Это была работа смертников. Слишком часто непримечательный на вид антиквариат сопровождался фамильными проклятиями. Зато какое-то разнообразие. И три выходных дня вместо одного. Кицуне жил в казарме с остальными ста девяноста семью шинигами из первого отряда, со всеми удобствами в виде общей ванны и спальни на несколько десятков солдат. Все быстро узнали, что он кицуне. Потом приходилось выслушивать колкие замечания про «подбери хвост» и «линяешь», а также много других интересных советов. Гин за словом в карман не лез, поэтому за неделю нажил себе смертельных врагов в количестве тех же ста девяноста семи душ. Жаловаться не имело смысла. Ямамото щурился весело и говорил лейтенанту: – Пусть привыкает, гордец. Хлебнет солдатской жизни, будет проще. Кира и рад был помочь, да не позволялось. Лис изводил всех вокруг, стремясь расширить личное пространство. Сам он не жаловался – все жаловались на него. Ямамото отправлял нарушителя спокойствия на очередную гауптвахту. Они с лисом мстили друг другу, первый отряд страдал, а лейтенант пил успокоительное и вздрагивал, когда слышал имя «Ичимару Гин». Но однажды кицуне не пришел ночевать в казарму. Кира потерял дар речи, когда увидел на пороге своей квартирки Ичимару Гина. Гость оттеснил хозяина от двери и вошел. – Скромно живешь, Изуру, – Гин окинул комнату взглядом и сел на подушку у столика. – Я буду чай, пожалуй. – И-и-ичимару! – выдавил Кира и чуть не подпрыгнул, когда Гин обернулся с выжидательной улыбкой. – …сан, – добавил нехотя. – Что ты здесь делаешь? – В гости пришел. У тебя есть запасной футон? Хотя я не привередливый, могу и под твоим поспать, – улыбка стала шире. Кира вытаращился на него перепугано: – Ичимару-сан! Вы… вы должны вернуться в казарму немедленно! Это нарушение … устава! – Не бойся, – на столе лежали стопки документов, и Гин поднял несколько листов. – Никто не настучит. Наоборот, празднуют, поди. Ты ужинал? – Еще нет, но… – Замечательно, я тоже. Он потянулся устало, и Кира заметил на правой руке широкий малиновый рубец. – Где вы так? Ичимару живо обернул кисть рукавом и положил руку на колени. – Работали под Сокьёку. Мой напарник в госпитале, сейчас место прочесывает Двенадцатый. Кира, нахмурившись, направился к шкафу и достал банку с целебной мазью: – Вы должны были сдать мне отчет. – Сдам, как только научусь держать кисть в зубах, - с готовностью отозвался тот. – Дайте руку. – Само заживет. – Дайте. Руку. Бледная худая кисть легла на стол. Звякнули бубенцы. Пальцы Ичимару чуть дрожали, и Кира отвлеченно отметил, что надо бы предложить непрошеному гостю выпить чего покрепче. – Что там случилось? – обеспокоенно спросил, опомнился и добавил строже: – Докладывайте. – Докладываю, – Гин поморщился, когда на едва затянувшуюся рану легла прохладная мазь. – Вчера пропало двое новичков, один из седьмого отряда, вторая… менос ее знает. Ночевали они там, в лесочке – романтика и все такое. Тот, что из седьмого, выполз сам. Кровищи было... Ее нашли возле пещеры, медики обещали, что будет как новенькая. Там какие-то невидимые нити, острые, гады. Все наши тоже напоролись. Непонятно, то ли студенты баловались с заклинаниями, то ли аномалия. Но это уже головная боль Онмицукидо и Куроцучи. Кира закончил обрабатывать рану: – Не шевелитесь, я принесу бинт. Бинт выскальзывал из несмелых пальцев, словно лейтенант боялся прикасаться к кицуне. Гин следил за руками Киры, чувствуя его скользящий взгляд. Кира излучал эмоции, и они царапали как искры от огня. Злость. Жалость. Желание. Запрет. Рядом сидеть было больно – так от него разило переживаниями и противоречиями. Помочь ему определиться? – Все. Что будете на ужин? – Удиви меня, – тихо предложил кицуне. Кира дернулся. Скрылся в кухоньке. Оттуда донесся панический грохот кастрюль. Они поужинали холодной лапшой соба. Гин смотрел, а Кира не смел поднять взгляда от тарелки. Почему для Изуру это так сложно?.. Второго одеяла у лейтенанта не было, поэтому он отдал Гину свое и свернулся рядом, спрятавшись под юката. За стеной стрекотали цикады. Ичимару некоторое время изучал его затылок, потом отвернулся, и это оказалось действеннее любых разговоров – Изуру перевернулся на другой бок и теперь сверлил взглядом его спину. – Ну и? – не выдержал Гин. – Ну и ничего, – Кира сглотнул. – Я так и не услышал извинений. –- Я был уверен, что ты ждешь не извинений, – Ичимару фыркнул. – Если бы я не был… Да, продолжай? Мужчиной? Бывшим лейтенантом? Лейтенантом нынешним? – Слишком много «если», – подытожил Кира. Боится. – Хочешь, но не станешь брать на себя ответственнось. Знаешь, мне лень, – Гин хмыкнул в подушку, – тратить на тебя морок… Подставлять себя. Да и не выдержишь ты – сорвешься. Тебя – в психушку, меня – в Башню. Перспектива, да? – Зачем я вам? – сдавленным шепотом спросил он. – Неправильно, Изуру. Я тебе зачем? Зачем цепляешься – хуже репья. Чего ждешь от меня? – …извинений, – упрямо повторил тот. – Нет, Изуру. Хочешь благодарности. Не дождешься. Все это стало порядком раздражать, – и Кира Изуру со своей честностью и благородством был противен вдвойне. – Второго шанса не дам. Лейтенант долго молчал. Наконец, выдавил жалобно: – Мне нечем расплачиваться. Гин сел, криво улыбаясь. Натянул хакама, завязал кое-как, накинул на плечи черное кимоно, и с той же кривой усмешкой на губах выскочил из квартиры. Убил бы. Собственными руками бы задушил. Предлагать кицуне плату за постель! Да знал он, что Кира ничем не мог помочь… У него горели щеки. Душно. Он бросился в шумпо. Лунный свет скатывался по холодному полированному древку нагинаты. Кицуне подошел осторожно, почти крадучись. Ветер гудел в натянутых тросах, и шелестели бумажные обереги. Сегодня он побывал под холмом, в пещерах, несмотря на ужас, который охватывал его при виде Сокьёку. До сих пор он опасался подниматься на вершину, но сейчас его привело непонятное чувство – как страшный сон, который вспоминаешь, чтобы больше не бояться. Колени предательски дрожали. Плаха. Его собственная. Но он пришел. Кицуне словно окаменел. Ветер хлестал по ногам, раздувая хакама. Соуске и Гин остановились возле нагинаты, опутанной соломенными канатами. Палило солнце. На земле были выбиты охранные печати. Две тысячи лет назад. - Сними печати, Гин, – Соуске вытащил пустые ножны из-за пояса. Десять минут назад они поднимались тайной тропой на холм. Гин провел похитителя зампакуто под городом по заброшенному туннелю, который вел в пещеры в лесу. Десять минут назад Соуске, пробираясь за лисом сквозь кустарник, спросил задумчиво: – Чем ты расплатился с сенсеем за то, что он указал тебе путь? Гин застыл на месте. Белка прошмыгнула под ногами и, царапаясь, вскарабкалась по дереву. Соуске догадался. Старик не рассказал бы про тайный путь к Сокьёку, если бы кицуне просто украл сайя. – Угадай, – Гин шагнул дальше, но человек схватил его за шиворот, останавливая. – Ты продал ему мою душу? – Да, – злобно дернул плечом. – На все три жизни. – И его условие? – Вернуть Сокьёку. – То есть, – улыбнулся Соуске, – я вернусь сюда, даже если украсть зампакуто не удастся? В этой жизни? – Да, – в животе перевернулось от нехорошего предчувствия. – Ясно. Веди меня, кицуне, – он разжал пальцы, и Гин бросился вперед. Мелькнула мысль сбежать пока не поздно, но он был привязан обещанием к этому сумасшедшему. Десять минут назад Гин знал, что задумал Соуске, но не сейчас. Он боялся: – А если у тебя не получится ее приручить? – Посмотрим. – Ты же не знаешь, что делать! – А что сказал сенсей? «Банкай – естественное состояние Сокьёку. Некоторые веками тренируются, чтобы банкай получить. Я тренировался годами, чтобы его сдерживать… – хвастался старик. – Самый разрушительный зампакуто в мире покоя.» У Соуске не получится. – Дай мне. Я сам. Гин сжал ножны в руке и подошел к зампакуто. Он был в шикае, в форме огромной нагинаты. …Сорванная печать сгорела вмиг, когда птица-зампакуто расправила крылья. Соломенные крыши казарм под холмом занялись тут же. Лес на западе вспыхнул и закровил ядовито-бурым дымом, обрушившимся на город удушающей лавиной. Шинигами внизу забили тревогу. Птица, не замечая сайя, рванулась ввысь, и Гина отбросило жаркой волной рейацу. От давления перехватило горло, он несколько мгновений не мог дышать, и подняться с земли тоже не мог. К холму сбегались шинигами... Его подняли на ноги рывком. От дыма и пыли слезились глаза. Соуске вырвал из ослабевших пальцев сайя и поднял над головой. Птица вскрикнула, забившись как в сетях, разбрасывая повсюду перья-огонь. Ножны дрожали, будто рвались из рук. На какой-то миг Гин действительно увидел горящую сеть над птицей. В землю рядом впилась стрела. Сеть скользнула мимо, накрыла собой вершину холма, уплыла за край и исчезла. Дождь огненных стрел из-за стены дыма обрушился на чужаков. У локтя Соуске разливалось алое пятно. Он опустил сайя. Напряженно дыша, отступил на край холма и смотрел ввысь на порхающую в клубах дыма огненную птицу. – Я же говорил! – закричал Гин, задыхаясь. – Она не слушается тебя!.. Мы погибнем! Слезы от едкого дыма, от ослепительного пламени над головой, от страха, что Соуске завел его в ловушку, - слезы текли по перемазанным щекам, смешиваясь с потом, капали горячо на ворот. Воздух сотрясался колебаниями рейацу – это шинигами спешили на вершину. Стрелы, везде стрелы, и запах крови. Гин кружился в панике – позади и с боков были слышны яростные крики лучников Готея, над головой бил крыльями полыхающий феникс. Впереди – обрыв, а у обрыва – Соуске, что притащил Гина сюда на верную смерть. Он схватил мальчишку за шиворот – ткань затрещала – прижал к груди и прыгнул с холма. В зеленое море леса. Пальцы немели – так отчаянно вцепился в ворот. Человек заслонил его своим телом – и когда они падали сквозь пышную крону деревьев, и когда катились по земле, по траве и торчащим корням. Гина сильно оцарапало. Из спины человека торчали обломки стрел. У него коченели руки. Кровь человека смешалась с кровью кицуне. Гин понял, когда медный вкус растворился на языке. Соуске прижался холодеющими губами к его щеке, слизывая алую кровь. Силу кицуне. Гин отпрыгнул и чуть не упал, запнувшись о корень. В карих глазах мелькнула улыбка. Он может умереть теперь, зная, что вернется, и у него будет сила. И отныне Гин связан с ним узами крови, и значит, что лис тоже вернется к нему. Все получилось так, как он хотел. – Сайя… – с последним выдохом, – спрячь… и беги… Предатель! Кицуне развернулся и помчался, не разбирая дороги, не замечая, что держит сайя от Сокьёку. Шинигами уже близко, он слышал их шаги. Только влетев с размаху в воду – берег небольшого озера – заметил ножны. Холодная вода привела его в чувство. Бросил сайя. Они, хоть и деревянные, сразу пошли ко дну. За озером были пещеры, а там начиналась секретная тропа из Сейрейтея, которую указал старик. Он кинулся к пещерам. И шинигами налетели отовсюду. Шумпо. Еще шумпо. Как стая черных воронов. Потащили его на вершину. Приманка для птицы. Иначе Сокьёку не поймать и не приковать... Осознание того, что он не умер, пришло, когда Гин открыл глаза и обнаружил себя в Руконгае. Он не знал тогда, что Эмма-о обязался держать его в загробном мире вечно. Слово бога сильнее пламени Сокьёку. …Гина трясло, бубенцы тонко звенели на руках. Он шагнул назад и почти бегом отправился обратно в город. На следующий день Ичимару взял отгул и ночью не вернулся в казармы. Лейтенант первого закрыл на это глаза. Территория десятого отряда сверкала чистотой. Свет фонарей отражался в выскобленных плитах во дворе. Ворота были заперты на ночь, часовые выставлены. Пришлось прыгать с козырька крыши. Как только кицуне выпрямился, к его горлу приставили холодное лезвие. – Нарушаем? – осведомились певуче. – Какой отр… - шинигами замолчал. Потом тихо уточнил: – Ичимару Гин? Меч убрали, и лис повернулся. Знакомое лицо… Перья. – Аясегава Юмичика, – напомнил шинигами. – Лейтенант десятого отряда. Служил у Зараки-тайчо, когда вы были… в Третьем. Конечно. Ичимару презрительно скривился. – Я вообще-то к Ран-тян. – Вам надлежит немедленно вернуться в расположение вашего отряда, – заупрямился Юмичика. Гин не успел ответить – почувствовав чужое рейацу, Рангику вышла на галерею, сонно щурясь и кутаясь в темную юката. Мужскую юката. Ах да. Хисаги Шухей. Когда-то лейтенант Тосена. Ками милосердные, кто-нибудь еще помнит Тосена?.. По спине прошелся неприятный холодок. Накатило чувство, что он, Гин, – не принадлежит настоящему. Так, пережиток ушедшей эпохи, атавизм, анахронизм… прошлый век. Лис качнул головой. Хватит. Он выживет и в этом времени. – Гин, – Рангику удивилась. – Ты зачем пришел? – Соскучился. – Тайчо, я выведу его за ворота. – Нет, Юмичика, все в порядке. Лейтенант неохотно вложил зампакуто в ножны и пропустил. Ичимару вошел в дом. Он и сам не знал, зачем пришел. Посидеть рядом… рассказать про Сокьёку? Как это страшно, когда навсегда. На холме пыль под ногами, и зола на столбах помоста. Все. Все, что осталось. И еще звезда. Но было поздно, поэтому Рангику извинилась и отвела его спать в комнату за стеной супружеской спальни, а сама, зевая украдкой, ушла к Шухею. Гин был ей неинтересен. Не спалось. Он изучал лунный узор на потрескавшейся штукатурке. И слушал тихий шепот и стоны Рангику. Никому больше не был нужен. Ни-ко-му. За опоздание на утреннее построение сотайчо вызвал Ичимару и, не добившись внятных объяснений, назначил сутки в карцере. Кицуне возвращался в темную камеру как к себе домой. Проспал весь день на сырой соломе в углу. На следующее утро – снова ковыряться в чьих-то подвалах. Из архивного отдела он остался единственным, кто не валялся в отключке, поэтому завтра ему предстояло работать за пятерых. В этот раз направили в тринадцатый отряд, разгребать завалы персонального склада артефактов Укитаке. Куроцучи, чтоб его меносы заклевали, понадобилась какая-то древняя хрень. Самого капитана он не увидел, Укитаке был на патруле в мире живых. Архивариуса встретил Коцубаки-фукутайчо и, с недоверием оглядев со всех сторон, проверив и перепроверив все документы, долго решался, стоит ли пускать в святая святых. В итоге продержал Ичимару часа два в приемной, и только убедившись, что это не розыгрыш, отвел его к сараю с магической печатью на дверях. Ичимару толкнул створку, и та отворилась со скрипом. За дверью начиналась лестница в подвал. Гин снял факел со стены. Коцубаки схватил еще один факел и с вызовом сообщил: – Я иду с тобой. Гин усмехнулся. Лейтенант свято верит, что Ичимару стащит что-нибудь из вещей его дражайшего тайчо, поэтому не хочет спускать глаз. Лейтенант еще не знает, как опасно устаревшее волшебство, и что древние заклинания вспыхивают, как высохшие веточки. Узнает. Гин не возражал – любое его возражение было бы истолковано превратно. Что ж, не впервые лишать тринадцатый отряд лейтенанта. Ичимару ошибся. Коцубаки не откинул копыта, а только угодил в госпиталь. Когда рвануло какое-то проклятие в дальнем углу, лейтенант замешкался, а кицуне успел нырнуть под груду старинных самурайских лат, поэтому отделался ожогом на икре да наполовину истлевшими хакама. Ямамото вечером вызвал его с докладом и вынес Ичимару предупреждение за создание угрозы для жизни постороннего лица. Лис ехидно улыбался. – Если подобное повторится, попадешь под трибунал, – сухо подытожил генерал. – Если я вам так надоел, сотайчо, зачем держите меня в Сейрейтее? – Воли захотелось? Нет уж, послужи на благо Готею, который ты предал, – И, не меняя тона, продолжил: – Ты вспомнил, куда дел Хогьёку? Сердце ухнуло. Снова пытать?! Гин изобразил на лице вежливое недоумение: – Хогьёку? Только влады~ка… – произнес нараспев, чтобы вывести генерала из себя, – знал, где он. – Гин, – Ямамото усмехнулся в усы, – мы же не дети. Не поверю, что ты не пытался разнюхать, где сокровище. Давай начистоту. Зачем тебе скрывать? Чем камень полезен для тебя? Пока – ничем. Но его можно выгодно продать… душа кицуне на вскрытие – в подарок. – Давайте начистоту, – кивнул Ичимару. – Зачем он вам-то? – Я бы хотел получить более мирный способ контроля над арранкарами, чем манипуляторы. – Мирный – это ликвидировать непокорных и создавать новых с так называемым «кодом поведения» – о котором, признаться, никогда не слышал… – Пошел серьезный разговор. Вот это мне нравится, – Ямамото довольно откинулся в кресле. – Ты утверждаешь, что верность предателю не была изначально заложена в сознании арранкаров? Что ж, возможно, эксперименты с Хогьёку помогут нам это изменить. Главное – найти камень до того как… арранкары найдут тебя. – Это угроза? – у прилипшей к губам улыбки был тошнотворно-горький вкус. – Что ты! Мы на одной стороне. Мы должны работать вместе. – А какой у меня выбор? – Поживи здесь, оглядись, прими решение. Тогда поговорим о твоем выборе, – старик погладил бороду. – Ступай. Поиск артефакта решено было отложить до возвращения Укитаке. Лейтенантские собрания теперь назывались капитанскими, но суть не менялась: собирались у Рангику с Шухеем, сидели допоздна, пили, пели, изредка дрались. Доносить на капитанов было некому, разве что Исе грозилась всех сдать. Гин пришел без приглашения. Сел у порога, на сквозняке, откинулся спиной на створку сёдзи. Из комнаты виднелся только его силуэт. Шухей бренчал на старенькой гитаре. Напевал что-то под нос. Рангику подпевала, успевая поговорить и выпить с гостями – с ней сидели Кира-фукутайчо и Абарай. Абарай ушел рано, а троица задумалась над бутылкой коньяка. Контрабандисты. – Гин, пойдем выпьешь с нами? – позвала Рангику. – Не могу~, рабо~та. – Какой ты скучный, Гин, – рассмеялась она. – Пойдем, не отбивайся от коллектива… Если надо, тебя Кира отмажет. – Да ладно вам, Рангику-сан, – запротестовал Кира. Он больше не разговаривал с Ичимару. – Не приставайте к человеку! То есть… Гин фыркнул. Больше ему не предлагали. У Шухея был приятный голос, в самый раз для серенад. Дама сердца – ему положено. Слова песни показались знакомыми. Библиотека Академии… Длинные ночи. Надо было многое наверстать – тысячу лет истории мира живых. Он читал все подряд. И не только читал – экспериментировал с неизвестными ему прежде стилями и формами – он и в Лас Ночес сочинял сатирические эпиграммы на Эспаду. Мучась от безделья в студенческие годы, книжицу завел, забыл ее в библиотеке однажды, потерялась. Так вот это оно. Песня на стихи из потерянной книги. У него вырвался смешок, и гитара обиженно затихла. – Простите. Продолжайте. Не обращайте внимания. – Гин, – вздохнула Рангику. – Ну что ты как маленький… – Хорошая песня, – принялся защищать друга Кира. В голосе слышалось «да ладно, что этот понимает». Также как в голосе Рангику звучало «перестань меня ревновать». Люди. Они могут любить его слог, не подозревая, что ему плевать. Рангику счастлива с Хисаги? Он рад за нее. Все, что принадлежит кицуне в этом и том мире, и за что будет биться до конца – его звезда и его имя. Хорошее было место на веранде, подлунное, но не его. Впереди чернел холм Сокьёку. Там искать не станут. Не обращая внимания на доносящиеся из комнаты укоры, Ичимару встал и шагнул с галереи вниз. Он помчался по покрытым черепицей старым крышам. К могиле. Где никто не услышит, как воет лис. С холма хорошо наблюдать за огнями. Гин устроился возле одной из балок помоста. Освещенные улицы города, звезды, редкие окна в Руконгае. Кто-то не спит. На руконгайцев устав не распространяется; везет им, свободным. Бубенцы позвякивали, вытягивая силу. Это ветер. А руки и не дрожат вовсе. Он запрокинул голову, сощурился. Грозная нагината в путах заклинаний. Развевающийся вымпел. Черное небо. И тоска. Беспредельная. Закрыл глаза – и Сокьёку, и звездное небо, и весь Сейрейтей исчезли. Кицуне стал слишком человеком. Раньше он никогда бы не позволил себе страдать по тому, чего не вернешь. Не просто помнить, а вспоминать. Кицуне не умел надеяться – но ничего другого не оставалось. Кицуне не должен был любить – а если болит в груди, так это Хогьёку застрял… Я никогда не сделаю тебе больно, Гин. Сделал. Кто-то обещал, что будет жить вечно. Кто-то обещал спасти. А если я тебе понадоблюсь – приходи к Башне Раскаяния. «Я пришел». По ногам стелилась пыль. «Ты нужен мне, Соуске…» Хотя знал, что не дождется ответа.