Предатели

Глава 18. Сайя Укитаке был добрый, понимающий и справедливый – худшего смертельного врага и представить трудно. И хотя Гин не считал свою мелочность и раздражительность недостатком, все же было неприятно общаться с правильным во всех отношениях капитаном. Ичимару притворился безобидным зверьком. – Какое сегодня число? – Гин поставил подпись на документе. – Двадцать восьмое. Конец мая. Он сделал вид, что не помнит. Выпрямился, положил кисть на подставку: – Джусанбантай-тайчо-сан, лично я ничего против сопровождения не имею, но согласно правилам постороннему лицу запрещено присутствовать при работе архивариуса… – Не говори глупостей, Гин. Я знаю, где плащ Шихоуин. Во всяком случае, знал до взрыва. Отличный шанс сделать ревизию. – Мое дело – предупредить… Они прошли по крытой деревянной галерее, спустились на первый этаж. Укитаке шел впереди, кивал попадающимся навстречу солдатам, лучился непонятной радостью. День был хороший, солнечный, с теплым ветерком – лето обещало быть таким же ласковым. – А каков шанс того, что плащ уцелел? – хотелось испортить капитану настроение. – Тентокен неуничтожим, как и все артефакты клана Шихоуин, – они дошли до домика. Окна лишились рам, половинка двери висела на одной петле, у порога начертили заклинание, чтобы не лазили всякие. Укитаке снял защитный кеккай и начал спускаться по лестнице. Гин следовал за ним. – Ему не страшен даже Сокьёку, не то что обычный взрыв. Помнишь… Ах да. Тебя там не было. На казни Кучики Рукии. Йоруичи дала этот плащ Ичиго. И мы запечатали Сокьёку с помощью щита Шихоуин. – Так, Сокьёку остановил не зампакуто Куросаки? – лиса прошиб холодный пот – а он-то лез с Шинсо! Они вошли в разгромленный подвал. Ичимару не позавидовал тому, кому придется наводить здесь порядок, и подозревал, что это все-таки поручат ему. Пожар оставил черные узоры на кирпичной кладке, пахло гарью, но в остальном… Многие артефакты не пострадали, поскольку были запечатаны охранными заклинаниями. – Шихоуин – мастера Кидо, – Укитаке выбрал груду антиквариата побольше и принялся осторожно ее разбирать. Гин подошел посодействовать. – Они используют особый металл для изготовления магических предметов. Очень редкий… – капитан перевернул большой круглый щит и пошарил рукой в открывшемся проеме. – Где-то тут… У них что-то вроде монополии. Они назвали его «абсолютный кеккай», – он выудил деревянную шестигранную табличку с гербом великого клана. – Это оно. Ичимару взял табличку. – Этот металл использовал Урахара при создании Хогьёку. Поэтому камень нельзя уничтожить, – пояснил Укитаке. – По мне, так обычная деревянная доска с рисунком, – Гин провел по изображению герба. Тут же отдернул руку. На пальце осталась кровавая полоса. – Это застежка – все, что осталось от плаща, – продолжил объяснять капитан. Расстроился, заметив порез. – «Абсолютный кеккай» – невидим. Обычно его выкладывают тонкими, как леска, линиями. Поэтому такое случается. Прости, что не предупредил. Гин лизнул палец: – Невидимый… Это то, что Куроцучи сейчас ищет в пещере? «И благодаря вот этому я едва не остался без шкуры?» – Холм Сокьёку – единственное известное нам месторождение. Если это так, то Маюри будет счастлив. Гин обернул артефакт бумагой и сунул под мышку. Палец еще кровил. – У Урахары были неплохие связи, раз он смог достать эту дрянь для Хогьёку. Укитаке рассмеялся. – Знал, у кого просить. Киске вообще неплохо разбирается в людях. И нелюдях тоже. Пойдем, чай попьем. Времени навалом… Лис последовал за капитаном, задумчиво облизывая раненый палец. Странно, Айзен ничего не говорил про «абсолютный кеккай». Гин сам держал Хогьёку во рту. Чертова проволока изрезала язык и… Изрезала. Проволока. Леска. Ичимару едва не оступился и не выронил Тентокен. Кеккай, которому не страшно даже пламя Сокьёку. Мальчишка Куросаки прилетел спасать Рукию… Айзен знал? А если знал?.. Но Сокьёку ничто не способно остановить. Кроме сайя. Сеть над птицей. Холм Сокьёку. Месторождение невидимого металла. Куда упала сеть. – Джусанбантай-тайчо-сан, – Гин вышел на солнечный свет. Улыбка спала с лица. – Боюсь, я не могу принять ваше приглашение. Мне надо срочно… срочно доставить Куроцучи-тайчо Тентокен… Найти. Сайя. Двенадцатый разбил лагерь возле пещер. Куроцучи получил свой Тентокен, и тут же забыл про посыльного. На полдороге к Сейрейтею лис свернул в лес и, стараясь не греметь бубенцами, помчался обратно, к озеру у скал. Озеро заросло и обмелело – да и Гин не помнил, то это было озеро или нет, но почему бы не начать отсюда? Сквозь пышную листву можно было разглядеть копошащихся возле пещер шинигами. Ичимару снял варадзи и носки, заткнул длинные штанины за пояс и вошел в воду. Рядом плавали гниющие опавшие листья. Солнце разбегалось кругами от его ног. Сердце стучало загнанно. Как далеко мальчишка-кицуне мог швырнуть сайя? Течения здесь нет, да и озеро небольшое… А ведь ножны могли обнаружить за две тысячи лет. Эээ, лучше не думать. Он наступил на что-то, наклонился, пошарил руками по дну и вытащил – камень. Дальше. Гин крался вдоль берега, вглядываясь в мутную воду. Единственный способ уничтожить шинигами – испепелить на Сокьёку, и Айзен это знал, и не испугался жар-птицы. – Куросаки Ичиго остановил феникса. Почему ты думаешь, что я не смогу? А если меня тоже спасут? Как ты считаешь – я достоин этого? – Хинамори изъявляла желание, поэтому ее заперли в четвертом. Больше дураков не нашлось. Гин бессовестно изучал черты лица. Владыка не боится. Спокоен. Устал. Между бровями залегла складочка. Что-то не сходилось – или, наоборот, все сошлось, и он думал над следующим шагом? Уж не потому ли не боится умирать, что знает, как спастись? – Неужели позволишь себя сжечь? Это так ты собрался… «обрести вечность»?! Ответь мне честно – тебе уже нечего терять – ты помнишь, что ты обещал... – Мне нечего терять, поэтому я сейчас предельно честен. Иди. Я ничего больше не могу тебе сказать. У тебя есть все, чтобы стать свободным. А у меня – все шансы стать богом. – И это все? Благословляешь, значит? – Благословляю. А если я тебе понадоблюсь – приходи к Башне Раскаяния. Я подожду – мне больше ничего не остается, кроме как ждать… – Тоже мне бог… – Какой есть. – Бог, которого сожгут. – Да, – просто ответил Айзен. Владыка знал, что казнь состоится… Гин зацепился за корягу и чуть не рухнул в воду, зазвенев бубенцами. Оглянулся, тяжело дыша – не услышали ли на берегу? Пещеры находились всего в полсотне шагов. Хакама давно вымокли, рукава тоже. Он перешагнул через поваленный ствол дерева. Его одолевали сомнения – есть ли смысл искать сайя? Разгадывать загадки бывшего тайчо? Поверить, что Айзен жив? – Вера начинается с чудес, Гин. – Хотите сотворить чудо? Верните меня к жизни. Я буду верить, сильно-сильно. – Вернуть к жизни… – улыбнулся Айзен. – То есть, умереть… и воскреснуть? Неужели… он говорил про себя? Ичимару залихорадило. Если Айзен жив, то где он?! По воде разлилось красное пятно. Защипало ступню. Гин сел на колени, нырнул, щурясь, срывая со дна траву и разгребая песок. У самого дна дрожала красная ниточка, впитавшая его кровь – такая же как и проволока. Нить вела на берег к пещерам. Он копнул ил, распугав мальков и головастиков. На дне озера лежали сайя Сокьёку. Кицуне вынырнул с ними, воровато оглянулся – заметил кто? Он слегка отпустил рейацу, и протестующе звякнули бубенцы на запястьях. Сайя вздрогнули, проснулись; сверкнули на солнце магические нити – и оборвались. Две тысячи лет ножны тянули сеть к вершине холма. Гин сунул их за пояс. Отошел подальше от пещер, устроился на берегу, обмотал кровоточащую ступню оторванным от оби куском, натянул обувь. В животе урчало. На территории Академии был тайник под старым додзё, где Рангику с Гином, будучи студентами, прятали нажитые нередко нечестным трудом одежду, деньги и еду. Гин нашел полуистлевший кошелек с десятком монет и старой серебряной заколкой. Никто не заглядывал в подвал, иначе бы деньги точно стащили. Там он и оставил сайя. Осталось разгадать загадку Айзена-тайчо. С одной проволокой в зубах, как обычной душе выжить в огне феникса? Айзен должен был оставить намек, как найти его. Казнь. Вспомнить, что случилось там. Ичимару пробыл на задании непозволительно долго, поэтому по возвращении в отряд его подхватили под ручки и отвели на ковер отчитываться перед начальством. Стоял, улыбался и врал. Вы же сами отправили меня в Академию, сотайчо~… Конфисковать у студентов заклинания. Что значит – опоздал на обед? Я проводил воспитательную беседу… Ямамото не верил. В последнее время кицуне вел себя очень уж подозрительно. Пропадал неизвестно где. Что-то скрывал. Бесконечные доносы на Ичимару отвлекали генерала от важных дел, а перед отставкой требовалось навести порядок и в Обществе Душ, и в Уэко, и в Генсее. – Ичимару, – Ямамото сверлил его взглядом, – это твоя последняя выходка. Терпение Совета и мое не безгранично. Отвечай – что у тебя на уме? Лис чуть не рассмеялся. – Отвечать… – задумчиво протянул он. – Ямамото-сотайчо, а давайте меняться? Я попробую вспомнить, где Хогьёку, а вы мне скажете, где Ключ от дворца Эмма-о? – Что за шутки? – Вы ведь тоже очень смешно просите, чтобы я вспомнил про то, чего не знаю, и признался в том, чего я не делал. – Что тебе надо от Короля Душ? – Мнительный вы, сотайчо, – нервно облизнулся лис. – Может, я хочу покляться в верности Готею и просить Эмма-о официально перевести меня в статус шинигами… – Не смей Его так называть! – Извиня~юсь. Взгляды встретились, и кицуне отвел глаза: – Или вы боитесь убедиться, что бога действительно не существует, поэтому и не навещаете? – Богохульник! Открывать дворец позволено только Нулевому отряду с разрешения Совета 46! По стенам ударила волна рейацу. Задрожали стекла. Гул приглушенных голосов в приемной перепуганно стих. Во дворе тоже все замерло, и в этой тишине стало слышно, как кто-то запнулся о забытое на верхней галерее ведро, выругался, и ведро загремело по доскам, оглушительно громко отчитывая ступени. Лис отступил на шаг: – Я бы сходил проверил, на вашем-то месте… – Кицуне! Молчи! – Боитесь, что меня постигнет небесная кара и вам достанется? – рассмеялся Гин. – Расслабьтесь. Ваше Общество Душ давно гниет без хозяина. – В карцер! – Мне надо разобрать кучу заклинаний из Академии, но вы правы – я лучше отдохну, наберусь сил… Ямамото схватился за клюку. Пол зашатался. Лис перепрыгнул с ноги на ногу, стремясь удержать равновесие. В приемной кто-то ойкнул. К генералу вернулось самообладание. – Иди закончи работу, – приказал он отрывисто. – Я вижу, что по-хорошему ты не хочешь. Что ж, будет по-плохому. Ты будешь сослан в Руконгай, далеко, чтоб не мешался под ногами. А если и там не утихомиришься, то Башня станет твоим домом. Ичимару вышел из кабинета, ядовито улыбаясь. Генерал не шутил. На этой войне нельзя позволить себе ошибиться. Время до вечера прошло как в бреду. Он вспоминал казнь и каждое слово Айзена. Но чувствовал, что пропустил что-то. Кто еще может помнить тот день?.. В углу кабинета архивного отдела взорвалась парочка шальных заклинаний, конфискованных у студентов, а Ичимару был так погружен в раздумья, что даже ухом не повел. Офицер Бива устроил ему разнос за недосмотр и порчу казенного имущества и весь оставшийся день ходил за ним по пятам, подозрительно приглядываясь. Он, как и Ямамото, во всем видел диверсию. Наверняка, за Ичимару установили слежку. Но лисы умеют заметать следы. Закат стремительно падал на город, золотя стены и разрисовывая улицы кроваво-красными потоками света. Ичимару дождался гонга, оповещающего об отбое, и метнулся из казармы, прежде чем часовые успели захлопнуть ворота. Накажут – но пусть сначала поймают! Рангику подпрыгнула на постели, когда Гин ворвался в комнату, не снимая обуви. Шухей был в патруле до утра, и Рангику запаниковала. Тем более, что Ичимару схватил ее за плечи и повалил на футон. – Гин! Пусти, ненормальный! – она попыталась освободиться, но он сжал крепче, так, что плечи заломило. – Если Шухей узнает… Пусти! Я не хочу!.. Дура! Гин встряхнул ее. Она думала, он пришел изливать ей свою якобы любовь? В небе зрела луна, и свет с полос на стенах собирался в зеленых глазах. Рангику затихла. – Расскажи про казнь. Ее взгляд затуманился. Кицуне мог бы приворожить ее. И забыла бы она своего Шухея, и вернулась бы… Но он отпустил. Ту, которую вытащил из голодной пустыни, обманывать не хотелось. Гин отошел к открытым сёдзи и отвернулся от женщины. Рангику потерла лоб растерянно, нахмурилась, запахнула потуже юката. – Что все это значит? – Просто ответь. – Какая казнь… – она осеклась. – Его казнь. – И сколько уже можно, Гин, вспоминать? – Это в последний раз, – он усмехнулся. – Обещаю. Не ревнуй, милая. – Ревновать? Я?! Что ты несешь? Ты хоть знаешь… – она сжала в руках одеяло. – Да откуда же ты знаешь! Это было так тяжело, Гин. Без тебя… – Ну прости. Ты мне расскажешь? После того, как я сорвался… Прыгнул за Айзеном, а тот даже не заметил. Смотрел на Сокьёку, и, казалось, что-то шептал. Казалось? – Он что-нибудь говорил, перед тем как…? – Гин нахмурился. – Это было давно. – Вспомни, – он облизнулся. Рангику помолчала минуту. – Он кричал – или не кричал, не знаю! – Что, Рангику? Кричал. Шептал – или нет? Заклинание? Против Сокьёку разве есть заклинания? – Твое имя… «Гин». Это все. Ты куда?.. Кицуне кинулся прочь из комнаты, прочь из дома, прыгнул с галереи, на забор, на крышу соседней казармы… У стены метнулась тень. Ичимару поймал движение краем глаза, сиганул в переулок, запечатал рейацу и запетлял по лунным пятнам, ослепляя шпика. Когда замороченный кинулся за лунными лучами, лис прыгнул на зубец крыши, выпустил когти и помчался к Сокьёку. Лестница. Нагромождения домов, площадей и башен. Быстрее, еще быстрее! Блеснул серебристый мех, когда лис взлетел над городом, махнув хвостами. Он разгадал замысел владыки! Рангику ошибалась, Соуске не звал Гина перед смертью. «Фуин». «Печать». Видел же. Раны затянулись, значит, Башня не истощила его. И была проволока. До этого целый век скрывающая ото всех Камень Разрушения. И Гин сам передал ее Айзену в Башне Раскаяния. Он знал, из чего сделана проволока. Знал, что она может запечатать какую угодно силу. И, чтобы не сгореть в пламени, он привязал к ней свою душу! Казалось, что по крышам летит осколок лунного света. Но как найти проволоку на холме? Все равно что искать иголку в стоге сена. «Подскажите, владыка! Хотя бы направление!» Вопрос, если позволите. Какой сегодня ветер? Лис радостно сверкнул глазами. С востока, значит. Не тяните, генерал. Люди мерзнут. Западный склон. Лис стрелой промчался по мосту и повернул на запад, к высохшему лесу. Бежал, вспарывая когтями землю, поднимая пыль всеми хвостами. Почуяв приближение зверя, с голых веток сорвались огромные вороны и замелькали над гнездами, осыпая приближающегося врага проклятиями. Вороны, которые тащат всякую дрянь. Лис запрыгнул на изломанный сук и, балансируя на раскачивающихся ветвях, добрался до гнезда, разворошил клубок сухих веток. Птицы захрипели от ярости, налетели, хлеща крыльями. Одна вцепилась в шерсть на загривке. Зверь оскалился радостно. Черные перья и птичья кровь брызнули на землю. Серебристый лис против черной тучи падальщиков. Снова. Все прекратилось, когда на востоке залегла светлая полоса. Землю усыпали черные кляксы и разодранные потроха гнезд. Серебристые бока были перемазаны в крови. Птицы кружили над лесом. Видя, что враг вынюхивает что-то на земле, старый однолапый ворон бросился в атаку. Лис извернулся и вцепился в жилистую шею. Свернул ему голову и швырнул птицу прочь. Вороны облепили ветви сухого дуба и наблюдали за лисом с ненавистью. Он пошел распотрошить старика. Из черного крыла торчала проволока. Гин обернулся человеком и вырвал добычу. На ладони остались порезы. Но как же… как же вы рисковали, Айзен-сама! Ичимару подошел к эшафоту, шатаясь от усталости, и сел у столба. Задумчиво намотал проволоку на палец, не обращая внимания на боль. Если казнь на Сокьёку была обманом… значит, и предательство в Уэко, и победа шинигами, и все пытки, и суд, и Башня – все было спланировано?! Еще одна иллюзия, пусть не с помощью Кьёка Суйгецу, – и шинигами поверили в свою сокрушительную победу. Кицуне сам поверил – дур-р-рак – и загремел в Башню на сто пятьдесят лет. А ведь чувствовал, что дело нечисто… Соуске, подлец. Скотина. Предатель. Губы лиса дрогнули и растянулись в улыбке. Душа Айзена была в его руках. Легче легкого выкинуть проволоку в лес. Долго будете ждать воскрешения, милый тайчо. Вечность. Но ведь вам не страшна вечность? Но оставался договор. Да и соскучился лис – с живым Айзеном от скуки-то точно не умрешь. Под холмом раздался гулкий удар гонга, извещающий войско мертвых о наступлении утра. Лиса будут искать. Ичимару поднялся и огляделся. Чтобы снять печать, понадобится мощная магия… Сотка? Он не умеет, и рейацу не хватит. Айзен должен был знать, что у Гина не выйдут заклинания – видел же бубенцы на запястьях. Тогда что? Помни. Помни имя Айзена Соуске. Имя. Так просто. Самые сильные чары. Он сам рассказал ему все у подножия гор Аояма. И чтобы не накликать беды, шинигами запретили даже произносить его имя. Гин наклонился над ладонью и сказал, пробуя каждый слог на вкус: – Айзен... Соуске. С сейрейтейской реки поднялся бриз, сорвал бесполезную уже проволоку с ладони. Слетели капли крови. Пыль закружилась у ног водоворотом. Он почувствовал рядом чье-то неуловимое присутствие, обернулся – никого. Только ветер гудел в канатах Сокьёку. Тогда Гин рассмеялся глухо и довольно – непривычно было так смеяться век спустя. Пусть сейчас сбежится карательный отряд и снова бросит его в карцер на трое суток за упоминание в Сейрейтее запретного имени. И в Руконгай пусть ссылают, бородатый хрен-сотайчо мечтает об этом. Над горизонтом поднималось солнце. Он ядовито улыбнулся светлейшему лику. Конец второй части.