Предатели

Часть 3. Боги

И в пролет не брошусь, и не выпью яда, И курок не смогу над виском нажать, Надо мною, кроме твоего взгляда, Не властно лезвие ни одного ножа. (В.Маяковский)

Глава 19. 愛*

Прошло десять лет. Ичимару Гин был известен как самый хитрый и подлый наместник во всем северо-западном Руконгае. Его прислали из столицы не ради подвигов и карьеры. Его сослали в глушь шестидесятых районов за неизвестно какие (и лучше не знать, какие) грешки. Он руководил пограничным отрядом. Шинигами бродили по болотам и чащобам в поисках неотмеченных на карте деревень. Работа была гнилая: распределять поступающие души, следить за порядком в районе и писать бесчисленные доклады в Сейрейтей, дополняя их на полях жалобами на ужасные условия жизни, – доклады, которыми Сейрейтей отапливался всю зиму. Из развлечений предлагалась охота за пустыми или ремонт: бойцы частенько заколачивали новыми досками сгнившие стены или латали крышу казармы. Дом для защитников района построили еще в начале эпохи Муромати, и уже несколько столетий местные жители делали ставки на то, что завтра он рухнет окончательно. В отличие от остальных шинигами, десятый офицер первого отряда Ичимару не торопился возвращаться в Сейрейтей – его вполне устраивало издеваться над местными и подчиненными. Жалобы, как известно, в столице никто не читал, поэтому жаловаться на наместника не решались, тем более что вся почта проходила через его руки. Люд терпел и старался вовремя убраться с дороги, едва услышав звон бубенцов и завидев вдалеке тощую бледную фигуру. Странные бубенцы на запястьях оставались загадкой, но местные решили для себя, что Ичимару для Сейрейтея что-то вроде прокаженного, и обязан их носить, чтобы все знали, когда он окажется рядом. Однако, бубенцы не мешали наместнику неожиданно возникать за спиной из шумпо. Про то, что в браслетах стояли ограничители рейацу, местные и шинигами и ведать не ведали. Ичимару Гин был силен, хитер. Он щеголял своим темным прошлым и белой хаори – не той, что носили капитаны Готея, а без гербов, с длинными рукавами и высоким воротом – менос знает, откуда такую выкопал. Говорили, что он – дух кицуне по ошибке или по решению свыше угодивший в мир неживых. Верили, что он мог принимать чужой облик. Никто не знал точно, сколько времени он болтался в Обществе Душ, а также – откуда появился. Старожилы уверяли, что Ичимару Гин когда-то узурпировал власть в Сейрейтее – или восстал против короля? – и его целых пятьсот лет держали в Башне Раскаяния... И три раза пытались и не смогли сжечь на Сокьёку. Про Ичимару Гина говорили много, но не громко. Согласно указаниям из Готея 13, Ичимару обязан был являться в Сейрейтей в начале каждого сезона. Среди наместников подобных привилегий не было ни у кого, но, надо сказать, никто ему не завидовал. Верховная власть старалась не упускать его из виду, но и держать рядом не изъявляла желания. Самым противным в Ичимару Гине были даже не бубенцы и не хаори, а его опасная кривая улыбка на пол-лица. Именно с такой улыбкой однажды он вернулся из патруля и продемонстрировал остальным шинигами десятилетнего голодного мальца, подобранного с улицы. У мальчишки были огромные карие глаза и спутанные темные – когда отмыли, оказалось что темно-каштановые, – волосы до плеч. У мальца не было имени. Ичимару назвал его Соуске. И насмешливо огласил: – А фамилия будет Айзен. Пишется как «любовь» и «всё»*. Добро пожаловать в отряд, Айзен Соуске. Поприветствуйте вашего нового товарища, – и обратил кривую улыбку на застывших в ужасе шинигами. «Соуске» в Сейрейтее было проклятое имя – так вроде бы звали отступника, давным-давно поднявшего восстание против короля. Отступника, естественно, сожгли на Сокьёку, а имя заклеймили небытием. Но никто не осмелился противоречить. Ичимару взялся тонкими пальцами за худое плечо и подтолкнул мальчонку в сторону бани. От него пахло горами. Среди холмов и рощ и чтобы так пахла душа? И Сокьёку, да. Он. Как он попал сюда, в северо-западный Руконгай? Этот запах Ичимару учуял во время прогулки по границе района. Остановился и обернулся. В грязи возле дороги копался голодный ребенок. Ичимару направился к нему. Лохмотья дрогнули, и на наместника глянули перепуганные карие глаза. Ичимару вытащил конфету из рукава (любил кицуне сладости, ничего не поделаешь!) и протянул оборванцу. Как звать? Замотал головой. Откуда? Пальцем в сторону – в одну, другую... Пожал плечами. За страхом в глазах проступило что-то знакомое, холодное, как блеск стали, – пытается понять и подобрать такой ответ, чтобы ты, Ичимару Гин, сам ему все рассказал. Пощечина. Не надо играть со мной в эти игры, сопляк. Не дорос еще. Сколько лет? Замолчал. Взгляд под ноги. Ичимару не стал церемониться: ухватил его крепко за локоть и потащил за собой, а конфету сунул ему за щеку – глотай! Чтобы тот не хлопнулся в обморок от рейацу. Прополоскал его в речке, как тряпку – грязный больно… Брезгливо сжал тощее предплечье, поволок сопляка в казарму – деревня, где расквартировались шинигами, лежала на другом берегу. Его адъютант без лишних напоминаний бросился греть воду. В бане найденыш раздевался сам – тощие лопатки вздрагивали под острым взглядом наместника. Ичимару схватил щетку и мыло и нещадно прошелся по слою грязи на коже, сдирая корочки на царапинах, отдраивая черные ладони и пятки. Мальчишка вопил изредка, дрыгал ногами и пару раз пытался уползти из цепких рук. За что получил щеткой по тощей заднице. Распаренного, чистого и в полуобморочном состоянии, Гин замотал его в полотенце и отнес в свою комнату. Адъютанту приказал принести еду. Малец осмотрелся украдкой из своего кокона. - Боишься? - Нет. - Хорошо. Наместник сел рядом, провел ногтем вдоль хребта. Мальчишка замер. Гин задумался на миг. С Айзеном надо уметь задавать вопросы. Или ждать. Мальчишка заговорил первым: - Зачем вы меня сюда привели… Ичимару-сама? - Ответы в обмен на ответы, - Гин прищурился. Запомнил обормот, как его называл адъютант, даром, что был на грани обморока. – Давно ты в Руконгае? - Две зимы. В северо-западном Руконгае зимы были снежные и стылые. Бывало, что речка покрывалась коркой льда… Бывало, что откапывали из-под снега замерзших в лесу детей. Но ведь выжил. - Что ты помнишь? - О чем, Ичимару-сама? – малец посмотрел прямо в глаза, но спохватился и отвел взгляд. Гин вздернул его голову, сжав подбородок. Помнит ли прошлую жизнь? - Рассказывай. Как появился в Руконгае – все. - Я сбежал. Из Сейрейтея. От бабки... Гин фыркнул, прослушав историю. Юная химе из великого клана принесла плод грешной любви в подоле, и глава не приняла ублюдка. Утопить хотела, как щенка, чтобы избежать позора. Но мать не позволила. Его выходила, а сама умерла – родственнички сжили со свету, – и ублюдка вышвырнули в Руконгай. А Соуске был не дурак выбрать звезду посчастливее – богам известно, что сиротам и убогим сопутствует удача. За примером далеко ходить не надо, берите Куросаки Ичиго… - От бабки он сбежал, - хмыкнул Гин. – А от меня не сбежишь, - прижался носом к тощему плечу, вдыхая мыльный запах кожи. – Да и незачем. Теперь ты принадлежишь мне, Айзен Соуске… Какие еще ответы тебе нужны? Рейацу еще не пробудилась. Ичимару стянул одеяло, накрыл одной ладонью впалый живот, другой – солнечное сплетение. Неодобрительно цыкнул, когда мальчишка дернулся. Под ладонью заколотилось сердце. - Что-то не так? – Ичимару впился ногтями в худые бока. - Щекотно, - тот замер. - Ах, какие мы нежные. Сначала – разбудить Звено, а потом Сон. Два источника силы шинигами. Пальцы мяли и давили до боли, пробуждая дремлющую энергию. Ичимару наклонился над его животом низко-низко, почти касаясь кончиком носа. Мальчишка заелозил пятками по футону в попытке вырваться. По полу покатилась чашка, и в комнате запахло пролитым чаем. Адъютант с порога смотрел на найденыша и наместника, и глаза у него лезли на лоб. - Ты принес еду? Поставь и иди, - приказал Ичимару. - Ич-ч-чимару-д-д-доно… - Убью. Шинигами выскочил, чуть не сломав сёдзи в попытке задвинуть их наглухо. Гин сообразил, какое они произвели впечатление. Хмыкнул. Мальчишка разглядывал его чистыми карими глазами. - Ешь, - пригласил Ичимару, подвигая ему тарелку и зарываясь пальцами в кудрявый затылок. Того не пришлось упрашивать: рука сама потянулась к пирожку. Голодранцы так не ели: он не набивал щеки, а отщипывал понемногу. Барчонок. Или просто недоверяет? Взгляд Гина остановился на полных губах. Пальцы дернулись воровато, а руки покрылись мурашками. Не удержался и наклонился, лизнув в уголок рта… Такое они позволяли себе только под защитой Кьёка Суйгецу. Или в мыслях. А может, это были одни из тех снов, когда оголодавший лис бредил в госпитале четвертого отряда?.. Айзен-еще-не-тайчо и пушистый лис на его коленях. На столе стояла плошка парного риса с привкусом сладковатого соуса и гречишный чай. Айзен катал колобки в ладонях и скармливал Гину. Лис проходил шершавым языком по его пальцам и в шутку цеплялся острыми зубами. Прикусить. Подразнить. Испугается? «Гин». «Я голоден». Зверь поднялся на лапы, потянулся лениво, взмахнув недовольно хвостом, и ткнулся пастью в шею, вдохнул глубоко. «Ты же знаешь, что мне не рис нужен». Длинным языком по горлу. Когтями по вороту кимоно. «Знаю». Рука распустила узел оби. Лис склонился над шинигами и принялся вылизывать грудь и живот. Язык задел сосок. Соуске поморщился. Гин укусил чуть выше, оставляя красноватые следы от зубов на коже. Сомкнул пасть на горле, ощущая на языке биение сонной артерии. Ткнулся мокрым носом во впадинку ключиц, сходя с ума от вкуса и запаха. Айзен покорно вытянулся на соломенном полу. Эта обманчивая покорность! Кицуне с довольным видом навис над поверженным шинигами. В воздух взвились ленты рейацу, опутали обоих, засверкала словно под лунным светом белая шерсть… Гин, чуть ли не рыча от удовольствия, лапами содрал с него косоде, перевернул на живот и принялся вылизывать спину, каждый позвонок. Хотелось отнять его силу – всю силу одним глотком! – и напиться вдоволь, до беспамятства. Чтобы по усам текло. Вкусно, как же вкусно! Впиться зубами в предплечье... Мальчишка вскрикнул глухо и дернулся в беспамятстве. Его глаза были закрыты, в лице – ни кровинки. Гин опомнился, отпрыгнул от него, шерсть дыбом, глаза горят зеленым ядом, хвосты бьют пушистые бока. От знакомой рейацу снесло голову. Звериный голод заставил его потерять человеческий облик. Рейацу мальчика шло волнами по щуплому телу. Знакомое. Вкусное. Лис приблизился к нему на мягких лапах, жадно вдыхая запах. Глухо засмеялся. До чего довел себя, кицуне! Какого-то худосочного пацана захотел, суповой набор!.. Он потряс головой, приходя в себя. Гин вернул себе человеческий вид. Натянул одежду дрожащими руками. Вытер себя внизу живота. На ладони засыхало семя. «Память». - Очнись! - Гин взял Соуске за подбородок. Он открыл глаза. Гин просунул пальцы между зубов. - Укусишь – прибью. Соуске задумался на секунду. Потом сплюнул на пол. - Дур-р-рак, - лениво протянул Ичимару, вытирая руку о хакама. Мальчик напрягся. Гин притянул его мокрую голову к груди и обнял за плечи. - Не бойся, Соуске. Плохого не сделаю… В доме было тихо, лишь изредка кто-нибудь шумно топтался по деревянной лестнице. Из щелей в стенах тянуло влажным горячим воздухом со двора. Мальчишка быстро уснул, пригревшись под боком, сытый и обласканный. Гин вдыхал знакомый запах и млел. Заскрипели ворота, выпуская отряд пограничников на очередной патруль… Гин проснулся в золотистой жаре на закате дня. Он сам не заметил, как обернулся лисом. А Соуске, наглец, развалился на его спине и сопел, зарывшись пальцами и носом в густой мех на загривке. Лис знал, как урчат коты, и сейчас до безумия хотелось так же, но это было недостойно ками, и он сдержался. Прижал уши от удовольствия и завозил по полу серебристыми хвостами. Потом ему надоело, он стал человеком и скинул его с себя. Он отправился на веранду – смотреть, как скатывается за горизонт солнце, как за крышами деревеньки цветет оранжевое небо, и наползают красные полосы облаков. Глотал несвежий чай и отщипывал края пирожков моти. Улыбался. Когда задул прохладный ночной ветер, и дворик казармы потонул в сумерках, Ичимару вернулся в комнату, затворив за собой створки сёдзи. Соуске стали сниться кошмары. Мальчишка просыпался в холодном поту посреди ночи, мелко и часто дыша, а один раз даже надул в кровать. Вместо выволочки (это было первое, что пришло в голову Гину, но он совладал с собой), лис дал ему свежую юката, сделал горячего чаю и постелил чистый футон. - Что тебе снилось? Кружка в тощих руках казалась огромной. Руки дрожали, и обжигающий чай выплескивался на одежду. - Птица, - белые губы шевельнулись. Его снова бросило в дрожь. Гин сел рядом, запустил задумчиво пальцы в кудрявые волосы. - Огненная птица? Кивок. - Она хотела меня съесть. «Ну надо же, новость». Соуске начал вспоминать – но он еще не понимал, что значили эти воспоминания. - На каждую птицу найдется своя клетка, - шепнул Гин кудрявому затылку. - Если она приснится тебе еще раз, вспомни об этом… Чай пей – остынет же. Я пока тебе сказку расскажу. Сопение над чашкой выровнялось: - Какую? - Давным-давно, в тридевятом царстве в тридесятом государстве, а точнее в двадцать девятом южном районе, жил-был выживший из ума старый шинигами. И была у него птица-феникс. Звали ее – Сокьёку… Он рассказал мальчишке про сайя. - И где сейчас эти ножны? – глаза Соуске загорелись холодным огнем. - Далеко-далеко, за белокаменной стеной, там, где живут сотни, тысячи шинигами, в тайнике под старым додзё… Я покажу тебе как-нибудь. Забудь ее сейчас, - Гин скользнул губами по лбу, отнимая воспоминания. – Забудь все. Время не пришло. Соуске, как сыну полка, выдали форму шинигами, но она была для него велика, поэтому поначалу он бегал в одном черном косоде. Оно болталось у щиколоток и спадало с плеч. Несколько дней подряд он чурался всех и валился в обморок в присутствии шинигами, но вскоре отъелся и окреп. Шинигами обрадовались малявке – на нем можно срывать зло и гонять по поручениям. Долго не радовались. Ичимару зорко следил за тем, чтобы Соуске не обижали. Если кто-то поднимал руку для звучного подзатыльника пацаненку, пробегающему мимо с хлещущими по лодыжкам косоде, в поле зрения потенциального обидчика сразу появлялся Ичимару и, хитро прищурившись, улыбался так, что желание ударить пропадало напрочь. Говорят, однажды шинигами из соседнего района шутки ради поймали мальчишку и хотели срезать его кудри. Они были единственные, кто увидел шикай Ичимару Гина. И рассказывать об этой встрече не торопились. Соуске считался собственностью Ичимару, и даже прикасаться к нему не смели. Сам Ичимару пользовался мальчишкой, как ему вздумается, – желающих перечить наместнику не было – и пользовался охотно: Соуске при всей ласке и неприкосновенности ходил с укусами на шее и на плечах. Все знали про влечение Ичимару, но закрывали на это глаза. Иногда кицуне сидел на веранде вместе с мальчишкой и смотрел, как расцветало небо, и как покрывались утренней испариной источенные червями деревянные балки, поддерживающие ветхую крышу. – Вот вырастешь... – мечтательно протягивал Ичимару, перебирая непослушные вьющиеся вихры. – Вот тогда поговорим серьезно... Соуске. Вечером, как только тяжелое солнце падало за полыхающий горизонт, Ичимару выходил на веранду, подманивал мальчонку улыбкой и сладким пирожком, вцеплялся острыми пальцами в его плечо и тащил в свой кабинет. – Пойдем-ка учиться, дружок, – пел он, облизываясь и сверкая зелеными глазами в полутьме. – Ты должен стать шинигами, а необразованных шинигами не бывает. Надо учиться читать, считать и писать. Ясно? Когда адъютант принес в кабинет светильники, Ичимару сидел за столом, а мальчишка уместился у него на коленях, склонившись над свитком, и читал по слогам. Лис тяжело дышал в его плечо и жадно теребил пальцами складки косоде у того на животе. Через час адъютант пришел с чайником, и ему стало дурно: то ли нарочно, то ли случайно косоде сползло с худого плеча, и Ичимару покусывал кожу, оставляя на бледных лопатках и ключицах синяки и следы зубов. Соуске шипел, если было больно, и дергал плечом. Шинигами поспешил ретироваться и больше в кабинет не заходил. – Вот это какой слог, Соуске? – «И», - ответил мальчик. – Умница. Нравится учиться? Соуске кивнул. Загадочные символы очаровывали его. – Читай. – «И-ро-ха…»* Ичимару наклонился, дыша ему в шею: - Дальше… – «В нашем мире что, скажи, пребывает ввек?..»* Ичимару потянул на себя ворот слишком большого для Соуске косоде и впился губами в нагло торчащие позвонки. Так и сожрал бы, вместе с чернильницей! Соуске было щекотно от теплого дыхания и шершавого языка на шее. Как же долго дети растут... Пока он мог только вылизывать его сладко-соленую кожу, как лисы вылизывают детенышей, чтобы пропитать их своим запахом. Был бы он как прежний Айзен, как бы сейчас сладко ныло в паху и перекатывалось между бедрами напряжение. С кончика кисти соскользнула крупная капля туши и оставила на листе набухающую кляксу. - Ичимару-фукутайчо, - раздался над ухом вкрадчивый, обманчиво-заботливый голос. – Снова не выспался? - Нет, Айзен-тайчо, - не открывая глаз, пробормотал он. – Надоело просто. Отчеты эти дурацкие… - Понимаю. - Может, убьем кого-нибудь? Или кто-нибудь нас убьет? - Что, настолько скучно? Соуске снова дернулся, и Ичимару невольно притянул мальчика ближе. Мозолистые пальцы судорожно сжали худощавое бедро, и Соуске перестал бормотать слоги и полуобернулся к учителю, молча спрашивая, не ошибся ли он. – Молодец, – выдохнул Ичимару прерывисто. – Возьми кисть. Соуске потянулся через стол, который был слишком широк для ребенка, и достал плитку туши. Капнул воды аккуратно. Натер старательно, высунув кончик языка. Движения плечей сотрясли худое тело и отозвались совсем другим движением во внутреннем взоре Ичимару. Он смотрел в пропасть, туда, куда его ученику не было доступа. Гин подхватил кисть, чуть не переломил ее непослушными от желания пальцами и воткнул в краску, разбрызгав черные капли. - Так веселее? – Айзен смотрел на него сквозь очки, в которых отражался месяц Лас Ночес. Они сидели на расколотой маске поверженного меноса в песках Уэко Мундо. Ленты багрово-красной рейацу вились вокруг Айзена, привлекая к ним всем пустых в округе. Как кобелей к течной суке. Азарт, похоть и жажда крови клокотали в груди кицуне. - А вы большой затейник, тайчо. - Просто закончи отчет, Гин. Гин подхватил кисть и, чуть не переломив ее, воткнул в краску, разбрызгав черные капли. Одной рукой он быстро начертал на обратной стороне какого-то листа иероглиф «ай» – на удивление четким движением. Истерично зазвенели бубенчики. Ичимару снова притянул Соуске и отдал ему кисть. – Это твое имя, Соуске, – выдохнул он с улыбкой в его затылок. – «Ай» – первый слог от «Айзен». Будь внимателен... Это сложный иероглиф... – Что он значит? – Соуске склонился над листом с любопытством. …Другая рука в этот момент судорожно развязывала пояс собственных хакама. Штаны упали на пол. Айзен прижал его к холодной стене в одном из бесчисленных коридоров Лас Ночес. Ох, кто-то из арранкаров, кто сейчас за монитором камер наблюдения, не доживет до конца этого дня... Свидетели им не нужны. - Ты сказал «прямо здесь»? - Прямо здесь, владыка, - хрипло пробормотал Гин. Руки Айзена задрали жесткое косоде на его бедрах. Пальцы нырнули между ног, туда, где кожа гладкая, как шелк. Гин чуть вздрогнул и распахнул глаза, забывая дышать. - Как скажешь, Гин. - Как скажу, влады~ка, - стоном. – Не будете ли вы так любезны… Окажите мне честь…  услышать «я люблю тебя» из ваших уст? - Зачем? - Маленькая лисья прихоть. Если бы это было так, то кицуне имел бы полную власть над его сердцем! Полную и безраздельную! - …Зачем это говорить? Ты и так это знаешь. – «Ай» значит «любовь», – хрипло пробормотал Гин, тыкаясь носом в бьющуюся венку на шее. Соуске чуть вздрогнул и распахнул глаза. – То, что ты сейчас чувствуешь – это оно и есть. Смотри, – он ткнул пальцем в вертикальную черту и провел вниз, пачкая палец в подсыхающей краске. – Это рука, удерживающая сердце, – едва касаясь хрустящей бумаги, палец следовал чертам. Гин осторожно гладил ворот косоде. – А сердце – смотри внимательно, Соуске – стремится убежать... Видишь, у него ножки? Вот такая она, любовь... Соуске шумно дышал и кивал. – А теперь пиши... – Ичимару подцепил губами волнистый локон. Он него восхитительно пахло мальчишеским потом и пылью со двора. Живой. Теплый. Невероятно. Носится под солнцем наперегонки с ветром. Приносит с собой разные запахи. Старому лису доставляет огромное удовольствие разгадывать, где он бегал. Иногда от него воняет дворовыми собаками, с которыми он любит возиться или бить палкой, если они скалятся на него. От ног и полы косоде несет болотной ряской – значит, снова купался с деревенскими детьми в гниющем канале, где бабы полощут белье и куда прилетают чинные лебеди. Запах солнца – у солнца тоже есть свой аромат, душный и резкий, – прилип к его облезающим ушам и плечам. Ичимару любит слизывать этот запах вместе с огрубевшей шелушащейся кожей. Он зорко следил за неуклюжими пальцами, выводящими тринадцать черт «любви». Собственные пальцы под аккомпанемент бубенцов… …жадно подминали мошонку и ездили вниз-вверх по ложбинке, отчего он изредка вздрагивал и сглатывал. Он распутал свои хакама и стянул их с бедер, освободив рвущийся наружу напряженный член. Этому-то понятно куда надо, рвение его похвально, но еще рано. Айзен-тайчо не появится, пока не закончит со своими арранкарами. Один за другим они склоняют колено у подножия его трона. Залюбоваться можно. Как же Гин отлично придумал – стянуть у Тосена ключи от мониторной… Гину казалось, что он скоро свихнется от напряжения в паху. Он облизнул свои пальцы, смачивая их слюной. Потом приподнялся и опустился на них, вдавив один внутрь, где было жарко и шелково. Он пошевелил пальцем внутри, растягивая мышцы, пока не почувствовал, как все начинает расслабляться и вздрагивать от удовольствия. В Лас Ночес было решительно нечего делать. Все замерло в ожидании следующего шага. Кто первый ударит? Шинигами? Арранкары? Айзен словно прирос к трону. Думу думает, глядит на каждого будто сквозь, видит что-то свое… Маньяк. Убийца. Предатель. Другого и не надо. Он продолжал тереть внутри, чувствуя, что кожа горит оттого, что не хватает смазки, и больно от этого, и сладко. Он извивался на кресле, ловя каждое движение, охваченный наслаждением. А может, потребовать утех прямо на троне? Ичимару улыбнулся так, что от глаз остались одни щелочки. Что бы такое сделать, чтобы Айзен, наконец, обратил внимание? Потребовать поменяться? Войти бы в него. Почувствовать, как он сожмется, и зажать ему рот, чтобы не пугал криками арранкаров. А после того, как кончит, обласкать, и вытереть кровь, и... Хитер ты, старый лис, как бы сам себя не перехитрил! Он представил это, обхватил член рукой и сдавил. Удовольствие прострелило насквозь, и крик эхом разнесся по коридорам. Донесут, непременно донесут. Гин закрыл глаза и ощутил за спиной знакомое рейацу. «Гин». «Да, владыка?» «Ты так сильно меня любишь?» Гин сделал паузу, прежде чем повернуться к нему. «Не сильнее вас, Айзен-тайчо…» – Пиши правильно! – Ичимару прикусил худощавый бицепс. Соуске только плечом повел. Он привык. Это сначала он неохотно делился рейацу, а потом стало приятно самому, и любопытно тоже, - хотя свитки из скудной библиотеки интересовали его куда больше, чем игры Ичимару. Соуске чуть ошибся в порядке написания. Глаза Ичимару сверкнули хитрым зеленым блеском. – Не отвлекайся. Рука мальчишки, дергаясь, выводила размазанные иероглифы и ставила кляксы. Ичимару схватил его запястье, сжал и заставил писать ровно. – Вот так, видишь, так правильно. Так хорошо... Листы закончилсь. Гин небрежно смахнул покрытый детскими каракулями лист, заставил Соуске окунуть в тушь кисть вместе с пальцами и написать иероглиф прямо на столе. – Встань, – он оттолкнул его, повернул к себе лицом и снова посадил на колени, раскинув худые ноги по бокам. Зажатая в пальцах кисть оставила черную кляксу на белой хаори. – Ой, – Соуске виновато округлил глаза. Ичимару дотянулся до плитки туши, залив краской отчет, который завтра нести в Готей, передал ее мальчишке и кивнул, выдавливая из себя хриплые слова: – Пиши прямо там. – На хаори? Соуске осторожно чертил слова на его плече и спине. В порыве творчества он вдруг отодвинулся и прошелся кисточкой по щеке Ичимару, оставив на ней тонко вырисованный иероглиф. Щекотка ласково отозвалась в затылке, и Гин в ответ фыркнул, как настоящий лис. Соуске дернулся от неожиданности и уронил тушь и кисть. Плитка загремела по полу, и теперь обе руки мальчишки были испачканы в краске. - Я тебя съем, - зеленые глаза блестнули по-звериному. – Но тебе понравится, Соуске… Мальчик протестующе вцепился в волосы и уши Ичимару, оставляя на них черные пятна. Ичимару сильнее прижал его, не обращая внимание на сопротивление. Он мазнул губами по теплой шее с пульсирующей жилкой под ухом, слегка пощекотал кожу зубами. Мальчик закрыл глаза и запрокинул голову. «Отдай мне свое сердце, Айзен Соуске». Рейацу текла от него ровным потоком, как кровь. И грела холодные сотканные из лунного цвета губы кицуне. – Ты меня любишь? – прошептал Гин на ухо, касаясь губами кудрявой мокрой пряди. – Скажи. – Люблю. Ичимару-сама. Да. Так. Ичимару довольно и тихо рассмеялся. На некоторое время в кабинете установилась тишина. Сквозняк от двери холодил ноги. Пламя светильника беспомощно трепыхалось за промасленным бумажным ободком, а за окном было черным-черно. Во дворе лаяли собаки и перекрикивались дежурные. Иногда слышно было, как скрипят доски на веранде на втором этаже под весом какого-нибудь шинигами. Пахло костром и жареной рыбой. Ичимару подхватил притихшего мальчишку и перекинул его через плечо, поддерживая за голые ноги с грязными пятками, подтянул пояс хакама и отправился спать. Завтра ему предстояло путешествие в Сейрейтей. Солнце стояло высоко в небе, когда Ичимару Гин появился, улыбаясь, у Западных врат. Стража было не видно – Гина встречал Абарай Ренджи, и на его лице было написано, что он совсем не рад выступать в качестве эскорта старому лису. Правда, как только Абарай разглядел, в каком виде Ичимару заявился в родные стены, лицо его вытянулось от удивления. А нынешним своим видом Ичимару весьма гордился. Он так и остался со вчерашнего вечера – со смазанным иероглифом на щеке и с пятнами туши в серебристых волосах. Спина, плечи, рукава и ворот белоснежной хаори пестрели кляксами и аккуратным узором «любви», выведенным детской рукой. Пачка бумаг, предназначенная для генерала Готея 13, также была разрисована тушью и иероглифами. – Это что?! – заорал Абарай, хватаясь за рукоять зампакуто. – Ты так к сотайчо собрался? – А в чем дело, санбантай-тайчо-сан? – пропел Гин, улыбаясь от уха до уха. – Я же не похабные слова написал, а вполне даже... – А при чем тут «любовь»? – Это имя, – Ичимару картинно шаркнул ножкой по истоптанным плавящимся от жары плитам перед воротами в Сейрейтей, – того, кого люблю... Айзена Соуске. – Он давно мертв, душа уничтожена на Сокьёку, имя стерто из истории, и не смей про него больше говорить. И вообще, – Ренджи нахмурился, – «ай» в его имени был другим иероглифом. – А, вы помните, – хищно улыбнулся Ичимару. – А если я шепну сотайчо, что вы все помните?... Абарай собрался что-то возразить, передумал, круто развернулся и направился в сторону первого отряда. Его белая хаори с цифрой 3 гневно полыхала на ветру. Бубенцы звякнули, когда Ичимару сунул отчет подмышку, сложил руки на груди и прошел через городские ворота. Здесь уже запрещено упоминать имя предателя. Шинигами на улицах мрачно смотрели им вслед, но никто не кинул в кицуне камень, ведь рядом был Абарай-тайчо. Ичимару думал, что хорошо то, что за ним не послали Киру. Тот бы испортил настроение очередной истерикой. Он думал, что сегодня солнце палит нещадно, а значит, Соуске не останется дома, а побежит барахтаться в ручье после того, как выучит десяток новых иероглифов. Еще четыре года до того, как Соуске вырастет и окрепнет. Но он подождет. Лис умеет ждать. Сотни лет ждал, и по сравнение с этим четыре года – сущий пустяк. А потом он вернет память, испепеленную на Сокьёку. И у них будет еще один шанс. Шанс для Соуске выполнить обещание, когда-то данное потерявшемуся маленькому кицуне. Шанс стать богами. Комментарии: *Иероглиф 愛 читается «ай» и означает «любовь». *В оригинале имя «Айзен» пишется иероглифами 藍 «ай» («индиго») и 染 «дзэн» («окрашивать»). Гин предлагает написать его имя иероглифами 愛 («любовь») 全 («всё»), которые имеют то же произношение. *Ироха – это поэма, составленная по легенде монахом-буддистом в период Хэйан (794–1185) и использовавшаяся для обучения порядку слоговой азбуки кана. Она содержит все 47 символов слоговой азбуки (без современных добавлений) ровно по одному разу. До XIX века порядок ироха использовался вместо современной таблицы слогов («аиуэо») для сортировки слов в словарях. Текст можно интерпретировать так: Цветы благоухают, но всё увядает. Кто в этом мире вечен? Глубокие горы судьбы — Сегодня мы пересекаем их, Уже не видя неглубоких снов, И не поддаёмся тщеславию. От автора: читатели, которые видели первый вариант (и нулевой) этой главы, найдут здесь несколько существенных (или нет) изменений. Автор решил, что он не настолько смелый, чтобы оставлять в тексте кинк с ченом, и принял волевое решение все к черту покромсать. Этот вариант мне тоже нравится. Но самым любимым останется, вероятно, нулевой. Потому что там - голимое безумие, и это для Гина правильно)))