imprisonment

Чертоги. Для кого-то они были пристанищем после долгой жизни, для кого-то они были темницей вечного заточения, а для кого-то домом. Чертоги Мандоса. Хоть это место и считалось его собственным домом, Намо вовсе так не думал. Не дом. Чертоги были лишь местом его постоянного обитания, только и всего. Намо никогда не называл их домом. Он обходил их снова, как и множество раз до этого. Его размеренная поступь отдавалась глухим эхом, что после впитывали в себя высокие стены. Этот звук повторятся из раза в раз, не становится ни тише, ни громче, не учащается и не замедляется. Из раза в раз. Намо привык к нему, как и ко всему в этом месте, ко всем его немногим обитатели. Почти. Намо не ускорил шаг, но, быть может, хотел сделать это, когда вновь вспомнил о цели своего похода. С каждым шагом он приближался к месту его заточения. Его. Напротив тонких прутьев и стекла, что препятствовали проникновению, как внутрь, так и изнутри — наружу, он остановился. Застекленевший взгляд Намо пал на того, кто томился в его Чертогах уже продолжительное время. Он вновь оказался около места заключения Мелькора. С их прошлой беседы прошло некоторое время, и Майар восстановили убытки, нанесенные Мелькором помещению. Прутья и стекло были восстановлены, однако присланный Майа, кажется, Олорин, заметив во время работы небрежный рисунок на стекле, оставил его, вероятно по просьбе самого Мелькора. Теперь забавная фигурка была частью его камеры, и Мелькор все чаще смотрел на нее. Намо подошел и, как и всегда, стал пристально наблюдать за заключенным. Не так давно Мелькор попросил убрать из помещения абсолютно всю мебель, и доверчивые Майар так и поступили, за что Намо хотел рассеять их. Однако никто не предвидел, что таким образом Мелькор создаст идеальные условия для эха, и так как звукопроводимость в Чертогах была отличной, вскоре звон его цепей стал слышен отовсюду. Намо знал, что он развлекался, как мог в своем положении, но невозможно было терпеть этот звон слишком долго. Это вполне мог быть очередной трюк, некое необычное сочетание нот, которое могло пагубно повлиять на прочих обитателей Чертог. Какофония продолжалась недолго, ибо самому Мелькору это вскоре надоело, и он продолжил дальше бездельничать, без цели напевая себе под нос. Он стоял и смотрел, как Мелькор в очередной раз творил что-то неведомое со своими волосами, а позже снова бережно расчесывал их пальцами. Его бледное юное лицо было забавно напряжено. Намо не признавал этого, но он помнит все, что видел. Каждый изгиб брови Мелькора, его ухмылку, бледные тонкие губы, острые клыки, скулы, даже родинка над губой и около глаза, чьего назначения он понять не мог. Мелькор, конечно, замечал его пристальный взгляд, но смысла отвлекаться на Намо не было. — Я не думал, что ты снова придешь сюда, — прозвучал голос, донельзя мелодичный, с непрекрытой тоской. — Я без перерывов делаю обход своих Владений, — ответил Намо. — Ты находишься сейчас именно в них, если не забыл. Смешок. Этот звук Намо уже давно приписал лишь Мелькору, ибо зачастую только его и можно было услышать в ответ, каким бы изначальный вопрос не был. — Не нужно всего этого, брат, — Мелькор говорил с улыбкой. — Я уже знаю, сколько по времени занимает обход всего Чертога, и ты оказываешься здесь гораздо чаще, чем позволяло бы время при обходе всей территории. На это Намо ничего не ответил. Мелькор же сидел на сером полу и, казалось, игрался с цепями на своих руках, словно ребенок с куклой. Он выводил рукой причудливые узоры в воздухе. Следом цепь повторяла эту траекторию, наполняя тишину вокруг своим звоном. Мелькор упоенно слушал его, казалось, он знал, как звучит каждое звено наизусть и мог неглядя, лишь по звуку, различать их между собой. Он окинул пришедшего Хозяина Чертог беглым взглядом, блеснув глазами в его сторону, и в миг переключился обратно на свое занятие. Намо продолжил наблюдать. — Ты знаешь, что такое еда, брат? — вдруг спросил Мелькор. Намо был слегка озадачен внезапностью вопроса. — Это то, — проговорил он тихо, сам не до конца понимая, с чего бы ему отвечать на вопросы узника. — что нам не требуется. — Нет-нет, — одернул его Мелькор. — Еда — это вкусно, разве нет? Эльдар ежедневно принимают кушанье, неужто наши братья и сестры неудосужились ознакомиться с их обычаями? На лице Мелькора возникла ехидная ухмылка. — Тебя это не касается, — Намо старался звучать как можно тверже. — О, еще как касается, — Мелькор с интересом продолжал играться с цепью, лишь иногда поднимая глаза на Намо. — Ты знаешь, что такое сыр? Эльдар любят эту пищу. А вино? Это их любимый напиток. Намо понятия не имел, зачем Мелькор заговорил с ним об этом, и зачем теперь рассказывает то, что не имеет значения для Айнур, вроде них. — Так вот, — он продолжал. — Все, перечисленное мной — продукт брожения. Это гниение, брат. То, за что вы осудили меня, и о чем лила слезы сестра Йаванна. Но Эльдар не едят цветы, а пользуются моими творениями. — Эльдар едят цветы, — Намо не хотел, он не хотел поддерживать диалог с Мятежным братом, но не мог ничего с собой поделать. Мелькор вдруг озадаченно на него посмотрел, а после звонко рассмеялся, и его смех эхом разносился по Залам. — Глупые дети, — смеялся он. — Как можно есть цветы? Базилик, петрушка, укроп? Как можно есть это? Это невкусно. У них же есть мясо и вино! Ах да, мясо же принадлежит зверям, что растит Йаванна. По лицу Мелькора можно было сказать, что ему действительно весело говорить обо всем этом, даже когда беседа постепенно перешла в монолог. — Интересно, — протянул он. — А не возникают ли разногласия между сестрой Йаванной и братом Оромэ? Она растит зверей, а он охотится на них и убивает. Не задумал ли наш Отец посеять вражду между ними? — Если ты ждешь, что я стану сплетничать тут с тобой, — Намо прошипел сквозь зубы. — То для мудрейшего из нас ты бываешь на удивление глуп. Какое богохульство, — думать в таком ключе о замыслах Эру! Больше Мелькор ничего не говорил.