Отыщи меня

Может быть, это что-то платоническое, когда хочется быть рядом с человеком просто потому, что он есть. Что-то возвышенное и духовное. Мне неудобно лежать, и Леон предлагает руку, ненавязчиво обхватывая по груди так, будто это в порядке вещей. Пальцы легко вырисовывают узоры на плече прямо по шраму — лениво. На улице ещё не стемнело, но обстановка стала серее и печальнее. И хочется даже всплакнуть. Сказывается произошедшее ночью, накладывая на серость вокруг долю беспричинного страха. Спасают только объятья и лишь немного — фильм, который перестаёт быть интересным, когда я замечаю, что Леон теснее прижимается грудью. Чувствую его мышцы снизу и доверху: шеей, спиной, ногами — везде, где тела соприкасаются. Дыхание за ухом шевелит волосы, и от этого на ногах подгибаются пальцы. Происходящее кажется полуреальным. Леон переворачивается, замечая, что я не противлюсь касаниям, и хотя выжидает, но поцелуй, как приправленный безумием, горячо прижигает кожу на шее и ключице. У губ я соскальзываю по щеке — немного колючей, чтобы не изменить хотя бы этим, словно если не согрешат губы, то и тело выстоит и останется невинным. Но, кажется, тело доверилось Леону раньше меня. Мне страшно смотреть в глаза, потому что утопаю, а он сомневается, но целует снова, и я поддаюсь, отдавая и губы, растворяясь наконец окончательно. Ломается внутри стена. Из груди начинает рваться голос, приглушаемый чужим ртом. Руки комкают футболку на животе, задирая порывисто, может, он боится, что я передумаю, хотя не ждёт разрешения, а я не жду, что спросит. Вопрос заставит усомниться и переиграть, а по потемневшим глазам видно, что он не пойдёт на попятную. Сознание заволакивает чем-то вязким и душным. Я не контролирую насколько сильно пальцы впиваются в крепкие плечи, а бёдра сжимают бёдра, чтобы не потерять. Хватает немного, чтобы окончательно унесло. Срывается голос. Крик почти бесконечный, прерываемый только новым захватом воздуха. Слёзы рвутся наружу — раздирает истерика. Леон успокаивает поцелуем в висок, в уголок глаз, сцеловывая слёзы, которые долго не останавливаются, пока он не ложится рядом, не разворачивает и не прикладывает ладонь к затылку, прижимая к шее, где под моими губами бьётся его пульс. Голова не на месте — ещё не вернулась. Я растекаюсь по дивану, по Леону, не могу подняться и даже открыть глаза. Меня словно прилепило, приклеило намертво, а сверху придавливает плита. Я не чувствую рук, ног, погружаюсь и увязаю в нём, упиваясь ритмом сердца. Только остывшие в зажмуренных глазах слёзы очень явственны — потому что таких ещё не бывало. Леон поднимает позже, подхватывает под колени и спину, и я словно просыпаюсь, хотя не спала, понимаю, что он несёт на кровать. — Здесь очень холодно, — говорю, когда спина касается прохлады постели — такой контраст с ним — горячим. — У меня мёрзнут ноги. — Ладно. Я вижу силуэт сквозь слипающиеся ресницы, как он ложится, накрываясь одеялом по пояс. Леон закидывает руки за голову, и я думаю о них — крепких и красивых. Меня неожиданно отключает. Я борюсь с накатывающей сонливостью, хочу что-то сказать, но мысли обрываются на середине, и приходится выстраивать их снова. Так и не додумав ни одной из них, я закрываю глаза и уношусь в безмятежность.