Отыщи меня

Свет здесь белый — не жёлтый, как у нас с Крисом, но не такой изъедающе-яркий, как у родителей. Светлые обои, стеклянная столешница, сквозь которую видны ноги. И вкусный кофе. Эта чашка явно лишняя. Не представляю, как буду спать. — Тебе нужно что-нибудь переодеться? — Леон поворачивает голову, замечая, что я потягиваю воротник, стараясь избавиться от тягостного удушения. Меня опять бросает в жар. Страшное осознание симпатии к человеку рядом разливается по телу всё ощутимее. Сжимает горло, бередит нутро. Рассыпается ворохом мурашек по коже. Проявил тактичность — не сказал: «Давай я тебе дам». Если я не могу уйти из-за дождя, то мне нужно переодеться. В кофте сидеть невозможно. Голова начинает болеть снова. Я киваю. — Было бы неплохо. Его вещь пахнет чем-то приятным и личным. Я переодеваюсь в ванной. Внимательно смотрю на себя в зеркало. Мне страшно… Помню каждую свою истерику, когда умоляла Небо, чтобы «тот, сказочный», светловолосый, которого увидела когда-то издали ещё в детстве, стал моим. Жила в выдуманном мире, где это было возможным… Мой типаж. Сколько себя помню — всегда им был. И Леон — совершенная картина. Каждый изгиб. Я чувствую, что глаза не могут насытиться, продолжают цепляться за него, рассматривать. Такого хочется вырисовывать, затирая бумагу карандашом. Каждый миллиметр кожи. Каждую родинку на шее и на лице. Холодная вода остужает щёки, я выжидаю, когда станет нестерпимо ледяной и прикладываю ладони к лицу снова. Мне правда страшно. Кажется, словно с запахом футболки он проник в кровь и прошёлся по телу с пульсом, внедряясь в мозг и сердце. Вот только то, что было, прошло. Я не ребёнок. Мне не восемнадцать и даже не двадцать три — время, когда я встретила Криса и полюбила, поверив, что мне нужен только он — совсем другой: темноволосый, раскаченный, как Ахиллес. Безусловно, самый красивый на свете… Я вспомнила, что так ему и не позвонила.

***

— Леон? Я готовлюсь ко сну и хочу попросить полотенце. Слышу, что открылась дверь ванной, и он вышел. — Да?.. Что ты хотела? Он переспрашивает, потому что я замираю перед ним с открытым ртом, растеряв все слова. Мы почти сталкиваемся в проёме двери спальни, выделенной для меня. Это невыносимо близко, и он отклоняется, чтобы видеть, а я прячу глаза, потому что забыла, кажется, всё. Пахнет шампунем, гелем для душа — всем вперемешку. И ноет в животе от мужских запахов. А может, ещё оттого, что успела заметить сокровенное — скрытое белой футболкой через секунду. Она делает шире грудь, обтягивает крепкий живот, и рукава — плечи. И подчёркивает. Довершает. — Я не уверена… Я хотела… У меня пропадает воздух, выбитый резким прикосновением к телу и рту. Ничего не меняется больше — Леон замирает, словно застыли часы. Я не закрываю глаза от неожиданности, но первое впечатление вкуса, запаха, мягкости, собирается унести до самого неба — выше облаков, где нет дождя и ветра, и хочется зажмуриться, как и он, чтобы не видеть, и только чувствовать — не собирать каждый стоящий повод «зачем да почему?», чтобы предъявить, как только всё закончится. Прядь волос касается моей щеки — влажная и прохладная. Я вижу, как подрагивают его ресницы, и думаю, что о мои вечно обветренные губы, можно исцарапаться. Мне неловко, но не смущает его. Я выставляю ладонь, и с тихим шлепком разрыва Леон отстраняется. Мне хочется стыдливо прикрыть лицо. — Лучше мне уйти, — говорю себе в грудь. — Там дождь. Не выдумывай. Слышу, как он переводит дыхание, но не могу посмотреть. Только язык жжёт от невысказанных слов. — У меня есть любимый, — всё-таки говорю, но слова бьются в Леона, отлетая. Он бросает небрежно: — Тогда почему он не с тобой? Желание оправдываться запускает механизм, который приводит тело в состояние какого-то перевозбуждения и нервозности. Вместе с лишней чашкой кофе, за которую Крис бы отчитал, будь он рядом, а, точнее, даже не позволил бы пригубить, смесь получается убойной. — А он должен следить за каждым моим шагом? — Где ты сейчас? — я не понимаю интонации и не верю услышанному. Чувствую прикосновение большого пальца к щеке, вижу на губах проявляющуюся полуулыбку. Она странная — добродушно-усталая. — Как видно, должен. Он отворачивается. — Я уйду прямо так! — кидаю в спину. — Доброй ночи! — через плечо звучит как насмешка. — Успокойся и ложись. Из-за этого я не могу уснуть допоздна, изучая потолок чужой спальни. А когда дрёма находит, мир вертится, словно я кружилась. Голова заворачивается так далеко в подушку, что вот-вот свернёт шею. А следом заворачиваюсь я. Падаю, лечу с кровати в пропасть. Пространство заходится рябью как ненастроенный канал. Но дно не приближается. Только тьма постепенно окутывает, затягивает и душит. Свет меркнет полностью.

***

— Почему свет горит? — У тебя был приступ. — Какой приступ? — Всё нормально. Ложись. Я откидываюсь на кровать назад. Пространство разъезжается и скручивается в трубку. — Где я? — Не помнишь, как мы пришли? Слова проходят сквозь тело, я не улавливаю суть и зачем-то пытаюсь снова подняться. — Тише-тише, не вставай. А меня помнишь? Помнишь, кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Звучит словно заевшая аудиозапись. Я протягиваю вперед руку, пытаюсь ухватиться за плечо или хотя бы дотронуться до груди. — Любимый…