Отыщи меня

— Сказал бы: дело не в тебе. Но прости, крошка, это не так. Крис приподнимает брови, поджимает губы, сокрушаясь всем видом. Белая майка растянута настолько, что не облегает ни одну мышцу на груди, и кажется вдруг такой мерзкой, словно бездушная тряпка виновата во всём. Подобное уже просачивалось в разговорах, но вижу, что так серьёзно — впервые. Крис сидит неровно, подпирает деревянную стену одним плечом, вытянув над столом руку. Бумажный стаканчик дешёвого кофе на вид неприятно шершавый. Грубые пальцы оглаживают картон, наверное, бессознательно — Крис пытается быть спокойным, но у меня на загривке раздирает от звука, который даже не слышу — лишь ощущаю. — Кхм-хм, — я прочищаю горло. — И что же со мной не так? Он разводит пальцы, не отрывая большого и указательного от стаканчика, обводит взглядом забегаловку, но с ответом не торопится, очевидно намекая, что моя реакция говорит сама за себя. Больше всего обижает именно этот пафос: чем дольше мы вместе, тем я старше, а он оставил меня двадцатитрёхлетней до конца своих дней и ждёт соответствующей реакции. Или чем старше становится он, тем глупее и моложе хочет иметь девочку рядом? — Я не собираюсь истерить, если ты об этом, — я шебуршу пальцами под столешницей, вычищая из-под ногтей несуществующую грязь, и хотя остаюсь внешне спокойной, всё равно чувствую себя уязвлённой, словно прав всегда только он. — Для порядка — следовало бы. — Стаканчик кренится вбок, Крис не шевелится, а моя нервная система трескается по швам. — Следовало бы? — Хотелось бы услышать. — Знаешь! — я усмехаюсь и хлопаю глазами, ладонь взметается куда-то вверх, но от негодования у меня просто не находится слов. — Да, детка! Вот так! — его пальцы всё-таки отлипают от стаканчика, сжимаются в кулак — жест одобрительный, на губах проступает улыбка. Я проглатываю всё, что застряло в горле от одного только подначивания. Пожар затухает вопреки здравому смыслу. — Словно что-то изменится, — я не узнаю собственный голос и ровный тон, смотрю в глаза прямо. — Не изменится, — Крис выдыхает. — О том и речь. Если я не озвучиваю, не значит, что этого нет. Пока было возможно — терпел. Сейчас накрыло. Всё, что скажу — тебя даже не обидит. Всё, что ответишь ты — я знаю. Поэтому давай без этого. Именно так, как ты и умеешь: потроша и выкорчёвывая, словно бездушная стерва. В мозгу разрываются вспышки недоумения, превращаются в вязкую пену. Я глохну, тело обрастает мягкой ватой, и — кажется, шебани меня сейчас словом похлеще, кокон отобьёт всё чужеродное и не подпустит к груди, где нежное сердце уже готово распластаться от обиды и негодования. — Ты просто предвзят. Не нужно рассматривать меня под лупой. Я так не делаю. Вот и вся разница. — Даже по роже не съездишь? — Зачем? — плечи вздымаются; я закатываю глаза. — Ладно, я понял. — Крис возится, отставляет стаканчик и опирается локтями на стол. — А я хочу рассматривать под лупой. Потому что хочу, чтобы искрило. — Если не искрит, то кто-то не умеет зажигать. Или не готов смириться с тем, что не все искрят именно так, как ему хочется. Ладонь хлопается по столешне неожиданно. Я вздрагиваю и недоумённо моргаю. — Я найду ту, от которой будет искрить так, как хочу я. И ты найдёшь такого. Запомни! — он даже привстаёт, но снова садится, выпивает остатки кофе залпом, утирает губы тылом ладони. Неожиданная догадка проносится по телу разрядом тока. Это как разыскивать недостатки у прекрасной вещи, которая тебе просто не по карману. Крис будет искать отговорки, что бы я не сказала. Говорю, словно боюсь распробовать на вкус: — Просто, видимо, ты уже нашёл… — горько! — Помимо… — как же горько! — меня... — Да, нашёл, — Крис выдыхает устало, недовольно жмурится и запрокидывает голову. — Да, нашёл! — спокойствие голоса надламывается, тон взвинчивается выше. — Слышишь ты меня или нет?! Разбей мне уже морду, прошу! Чтобы не было так хреново! Меня парализует и пугает, от этого горло сковывает только сильнее, и слова звучат ещё тише. — Боюсь, если тебе хреново, то едва ли я смогу помочь. Уж прости… — я закусываю губу, смотрю на него неотрывно, ладони сжимаются в кулаки. Разревелась бы, если бы не смотрел. — Хренова невозмутимость! — он трёт большим пальцем по носу и усмехается. — Это круто, — кивает нервно раза три, — было бы круто. Почему ты такая покорная, я не понимаю? — Может, мне так нравится. Я неожиданно потухаю, хотя чувствую истерику на кончике языка. — Подчиняться? И где границы? Я пожимаю плечами. — Там, где гордость, наверное. — Я поднимаюсь и закидываю рюкзак на плечо. Тяну Крису ладонь и пытаюсь изобразить улыбку. — Удачи? — Лучше прикончи меня на месте, — он прикрывает глаза и ведёт головой. — Чтоб я в аду горел!

***

Что остаётся, как не задеть напоследок посильнее? Если умела бы. На полках супермаркета рябит от множества продуктов. Я знаю, что тело должно проголодаться, но не вижу того, что пытаюсь взять. Да и пытаюсь ли видеть? Плаваю словно в трясине. Меня выносит с потоком людей за стеклянные двери, в руках пусто. Я спохватываюсь, что нужно взять хотя бы воды, какой-нибудь сэндвич. Останавливаюсь, затрудняя движение другим, подбирая себя, чтобы не мешать рюкзаком, и пропускаю толпу, которая постепенно редеет. Я оборачиваюсь, чтобы вернуться, и всё равно влепляюсь в кого-то позади. — Аккуратнее! — тёплый голос разливается трепетом от затылка до пяток. Меня мягко придерживают за поясницу, я отстраняюсь от чужой шеи и попадаю, кажется, в детскую сказку — туда, где прекрасные принцы спасают девиц от злых драконов, где поют красивые романтичные песни и влюбляются с первого взгляда. — Простите, жутко неловко! — я отхожу дальше, разрывая контакт. — Всё хорошо, мне несложно, — от лёгкой улыбки сводит спину, словно не рука, а эти губы касались сейчас там. Господи, такие как он вообще существуют? Он даже не принц, а ангел, сияющий до боли в глазах. Жаль только, что ангелы всегда остаются ангелами, принцы — принцами, а я — смертной, но сила, подкосившая ноги, столь осязаема, словно всё-таки снизошли. И теперь я даже знаю их запах. Запах одного из них. Сакрально-чистый. С примесью цитруса и остроты. Мы раскланиваемся. Я извиняюсь ещё раз. Он ещё раз заверяет, что всё в порядке. Я возвращаюсь внутрь по инерции, но мысли выходят вслед за ним — остаётся одно пустое тело, и на полках я вижу ещё меньше, чем до этого, потому что на сетчатке — чужой образ, который, конечно, сотрётся через несколько дней, если не догнать, чтобы запомнить до каждой мелочи, не сфотографировать взглядом. И может быть, даже на телефон… И я бегу, не зная куда. Судорожно осматриваюсь и, наверное, готовлюсь не встретить больше, потому что, когда замечаю светлый затылок, склонённый к перилам у воды, сердце в груди ухается с нездоровым боем, подпрыгивает к горлу — меня даже начинает тошнить — и долбит по рёбрам, будто я бежала не минуту, а целый час. Я замедляюсь метрах в трёх. Спасает ветер, охлаждающий пыл. Волосы треплет. Я перевожу дыхание и закидываю на плечо, свалившийся впопыхах рюкзак. В горле ком, дрожь в руках и коленях, сердце долбасит. Я не пытаюсь совершить незаконное, так почему же так страшно? — Красивый кадр! — вырывается безлично, но громко. Парень поворачивает голову, улыбается, узнаёт и отстраняется от перил, чтобы не закрывать обзор. — Нет-нет! — я выставляю ладонь, судорожно её сотрясая. — Иначе не будет совершенства!