Госпожа Эрцилля

Чувство невесомости, настоящее, неподдельное, охватило разум девушки, заставляя воспаленный мозг трепетать от восторга. Его нельзя было ни с чем спутать, да и то, что она видела до того, как попасть внутрь огромного существа, подтверждало ее догадку. Тварь, карабкаясь по гигантской цепи, быстро поднималась над поверхностью зеленой планеты. Тяжелые ткани, коими она была укутана практически полностью, сперва развевались на ветру, подобно черным знаменам, а затем вдруг стали успокаиваться, стихать, и в конце концов окончательно замерли там, где заканчивалась атмосфера луны Шуррах. От восторга сердце Любы словно замерло в груди, она на мгновение потеряла способность дышать. Это ощущение захватило всю ее настолько сильно, что она вмиг забыла про все свои беды, про страх и боль — все это было неважно, покуда в этом странном, неправильном мире вот так просто можно было вырваться из цепких лап гравитации! Впрочем, радость ее была недолгой. Один из многочисленных воинов, что заполнили внутренности огромного панциря, гаркнул на человека, что колдовал над проделанным в кости проходом. Языка Люба не понимала, но по одной только интонации понимала — чем-то воины были недовольны, и терпение их было на исходе. Что ей показалось удивительным, так это то, что и простые люди вторили им, возмущаясь в сторону человека в балахоне. — Ну-ка, прикажи ему! — зависнув в воздухе в десятке сантиметров от пола, воин схватился за рукоять меча, висящего на поясе. — Люди пугаются! До ушей Любы донесся плач ребенка. Мать, женщина со звериными ногами и длинным хвостом, принялась баюкать малыша, но в невесомости ей это едва ли удавалось. Вокруг рабы, закованные в цепи, испуганно оглядывались по сторонам, хватались за свои кандалы, старались быть поближе к своим же пленителям. И лишь одна Люба не разделяла всеобщей паники, сама не замечая того, как широко улыбалась, медленно проплывая в воздухе над головой юного воина Цемиша. — Кроме этой… — буркнул он и резко дернул за цепь, отчего Люба приземлилась ему на руки. Девушка тут же вспомнила и про свою наготу, и про свое положение. Руками мгновенно прикрыла все, что смогла, отвернулась, затаив дыхание и понимая, что, возможно, подняла голову слишком рано. — Что мне… — хотел было обратиться к капитану юный воин, но тот был слишком увлечен препирательствами с людьми вокруг. — А, что б тебя… Цемиш резко, сильным толчком прижал Любу к стенке, заставив девушку тихо ойкнуть. Делал он это, впрочем, не из злых помыслов, наоборот — он быстро отстегнул медную застежку своего плаща и укутал в него обнаженную деву, что-то недовольно бурча себе под нос. От такого Люба невольно удивленно уставилась на него, искренне не понимая причины такой внезапной смены настроения, но, разумеется, никто и не пытался ей что-либо объяснить. Вдруг, пока еще не успели утихнуть споры и ругань, сердце цепехода снова глухо, громко ухнуло. Звук его эхом прокатился по огромному телу внизу, под панцирем, и в тот же миг все, кто был внутри, вдруг почувствовали привычную, пусть и гораздо более слабую, силу притяжения. Люди плавно опускались на пол, ковры и лампы словно тонули, опускаясь на дно водоема, и все возвращалось на свои места. Укутавшись в плащ, Люба молча уселась у стены позади Цемиша, разглядывая людей вокруг. Аттракцион нулевой гравитации закончился, а значит пора вернуться к размышлениям о сложившейся ситуации. Вновь она вернулась к поиску причин не опускать руки, и теперь их было гораздо, гораздо больше. Природный интерес ко всему неизвестному гремел внутри ее головы грохотом салютов, поднимался из ее нутра к самому сердцу, к пустому желудку и привыкающим к гравитации легким. Цемиш, все также не отпуская цепи, вздохнул и уселся прямо на пол. Он стал медленно, методично наводить заточку своего меча куском выделанной кожи. Это был жест скорее медитативный, не направленный на то, чтобы действительно сделать клинок острее — он и без того походил на бритву. Люба, уставившись на это, перебирала в голове множество мыслей, которые постепенно складывались в одну большую, простую истину: куда бы она ни попала, это место удивительно и заслуживает изучения. Даже если ей здесь будет плохо, даже если она погибнет или просто вернется обратно к своей прежней жизни, она обязана воспользоваться этим шансом и изучить это место как можно лучше. Страхи и сомнения здесь ни к чему, пришло время изучать и запоминать. — Ну и ну, — присвистнул капитан, наконец обратив внимание на своего подопечного, сидящего в углу. — Не боишься, что запачкает, мальчик? — Чем? Кровью? — усмехнулся Цемиш, но взгляда не поднял. — Она была голой. Даже цуты носят одежду. — Можешь ей еще и свой меч вручить, — капитан не переставал тихо посмеиваться. Положив руку на плечо юнцу, закончил мысль: — Прекращай. У тебя был шанс, но ты им не воспользовался, и правильно сделал. Не надо пускать сопли на рабов. — Не разговаривай со мной так! — вдруг яростно выкрикнул юноша, одернув руку. Вторая крепко сжала рукоять меча. Усмехнувшись, опытный старый воин похлопал его по плечу и, развернувшись, пошел прочь, будто бы ничего и не было. Но кровь юнца уже вскипела, он не мог просто оставить такое оскорбление без ответа. — Слышишь?! — крикнул он вслед уходящему капитану. — Не смей больше..! План созрел в голове Любы мгновенно. Конечно, может, она и не была красива — во всяком случае к такому она привыкла в прежнем мире — но в сердце этого мальчишки уже нашла дорогу. Теперь оставалось лишь сделать так, чтобы он не смог выбросить ее из своей головы. — А… — тихо, словно скромная, пугливая дурочка позвала она воина, легонько коснувшись его плеча. — Эм… Он… Она наигранно робко указала оттопыренным пальцем в сторону капитана, а затем с сожалением в щенячьих глазках обратила взор на Цемиша. Виновато опустив голову, она стала расстегивать застежку плаща, снимать его с себя, словно собираясь вернуть владельцу, что пострадал из-за своей щедрости. — Да нет же, погоди..! — тут же встрепенулся Цемиш, попытался остановить ее и обхватил ее ладони своими. Любе стоило титанических усилий не засмеяться. Вся эта ситуация до боли напоминала дешевые драмы черно-белой эпохи, и, как и в старых фильмах, она подняла на своего “спасителя” большие, словно вот-вот готовые залиться слезами глаза, выражая глубокую благодарность и благоговение. И юноша, не привыкший к женской ласке, не познавший ее, но отчаянно ее жаждавший, не выдержал. Всего один маленький, едва заметный жест — голова его на мгновение качнулась, он словно отвел взгляд в сторону, словно ощущая неловкость. И Люба заметила это. “Вот ты-то меня отсюда и вытащишь,” — в мыслях девушка ликовала своей маленькой, но важной победе. Вскоре воины, что устроились тут и там в просторном зале, стали снимать с лица жуткие маски, давая голове отдохнуть от этих паразитов. Кое-кто из них прикрикивал на девушек-рабынь, и те тут же падали перед ними на колени, хватали тряпочки и принимались старательно вытирать лица пленителей от слизи. Цемиш ничего не приказывал Любе, но вместо этого она сама, дабы закрепить свой успех, указала пальцем на одну из девушек и одним только взглядом намекнула юнцу, что может так же. — Чорх? Тряпку? — спросил ее, не поворачивая лица, Цемиш. Он все еще не избавился от существа на своем лице и видел то, что ему показывала девушка. Она же, в свою очередь, попыталась повторить странное произношение местных: — Чоркх! Чорг! — энергично кивнула она, застенчиво улыбнувшись. Нахмурившись под маской от странного акцента девушки, Цемиш, подумав секунду, все-таки достал из-за пазухи небольшую тряпочку, напоминающую полотенце. Тут и там на ней виднелись засохшие пятна, она явно использовалась не раз, и стиралась при этом крайне редко. Впрочем, Люба по природе своей была не слишком-то брезгливой, а потому спокойно взяла ее в руки и принялась ждать, когда юноша снимет маску. Подступающую к горлу рвоту она ощутила лишь когда длинная трубка из плоти стала медленно выползать из пищевода Цемиша, а за ней тянулась длинная нить густой жидкости. Впрочем, в этот раз это зрелище было уже не таким мерзким, как тогда, впервые, на привале, и Люба сумела сдержать позывы своего тела. Цемиш устроил маску, шевелящую лапками, у себя на коленях, прикрыл глаза. Лицо его в свете тусклой лампы казалось даже отчасти приятным, не таким суровым и жестоким, как при свете дня. Портила его лишь все та же густая слизь, которую вырабатывала маска. Люба принялась медленно, аккуратными движениями вытирать лицо воина. Тот сидел перед ней неподвижно, скрестив ноги. Дыхание его становилось все медленнее и ровнее, он быстро успокаивался, расслаблялся. Долгая дорога вымотала даже его — отряд явно не слишком-то часто оставался где-либо на ночлег или хотя бы даже короткий привал. — Знаешь, — тихо сказал он. — Ты, вообще-то, скорее всего умрешь. Странно что уже не умерла. Шла босыми ногами по земле Шурраха, еще и вся в ранах. Люба, разумеется, не понимала его. Да это и не было нужно — такая исповедь была для Цемиша чем-то вроде необходимого элемента для расслабления. Словно так он успокаивал свою совесть, давно загнанную в угол суровым воспитанием и не менее суровыми условиями жизни на родине. — А… Спать? — нужного слова она не знала. Да и вообще ничего не знала, кроме слова “тряпка”, и то не была уверена в его значении. Она поджала под себя ноги, уселась поудобнее. Отложив грязную тряпочку в сторону, осторожно положила ладонь на макушку юноши. Кожа на ощупь была неотличима от обычной человеческой, разве что горячее. Под пальцами чувствовались странные бугорки, складки и щели между ними, под которыми открывался доступ к пучкам чувствительных нервов. Юноша глубоко вздохнул, нахмурился, а затем мягко убрал руку Любы со своей головы. — Слишком эротично, поняла, не трогаю, — сглотнув, она послушно убрала от него свои руки, подняв их перед собой, словно сдаваясь. — Но… М? Девушка вопросительно промычала и легонько похлопала ладонью по своим бедрам. Слепой юноша перед ней чуть повел головой, словно прислушиваясь и пытаясь понять чего она от него хочет. — Спать, — повторила Люба. — Хр-р-р. Такую формулировку он наконец-таки понял. Во сне храпят люди всех народов, и звук этот знаком каждому. — Спать? — юноша нахмурился, чуть отшатнулся. — Не понял… Чт- Не успел он договорить, как Люба, сделав глубокий вдох, вдруг нежно положила одну ладонь поверх его щеки, мягко поманила его к себе. Юноша тут же зарделся краской, это она видела и в тусклом свете масляной лампы, а значит ее план работал. Она мягко подтолкнула его к себе, уложила голову уставшего воина себе на колени, мягко поглаживая ладонью по совершенно гладкой щеке. Раз нет возможности действовать как ученая, значит надо побыть девушкой. Делов-то. Даже Люба когда-то была обычной девушкой, пусть и не очень общительной. Курсе, наверное, на первом… Да уж. Она и сама понимала, что мало чего знает о ласке и соблазнении. Впрочем, не было похоже, что придется слишком уж стараться. Мальчишка вообще, наверное, женщин особо не видел, раз от одного прикосновения покраснел. Оставалось лишь вспомнить какой-нибудь несложный мотив. И наконец, прикрыв слепые глаза, юноша перестал стискивать пальцами рукоять меча. Нежные, тихие звуки нового голоса Любы донеслись до его ушей. Она стала напевать себе под нос медленную, успокаивающую мелодию из когда-то услышанной песни, убаюкивая его. Ее голос успокаивал, а нежная, пусть и покрытая коркой застывшей крови рука дарила тепло и нежность, которых юноша был лишен с самого своего появления на свет. Люба не просто соблазняла его, она на короткий миг стала для него самой настоящей мамой, и таким опытом могли похвастаться далеко не все воины-кардийцы. Долго он не выдержал. Как бы долго его не тренировали, как бы ни был сложен его путь, но все же простая ласка и забота сразили и его. Тело воина расслабилось, превратилось в один большой комок бугристых мышц, обмякших и бесчувственных. Цемиш заснул. В сон клонило и саму Любу — день был, мягко говоря, насыщенный. Но засыпать пока еще было нельзя, ведь на поясе заснувшего поблескивал в туском свете маленького огонька медный ключ от оков. Стоило только руку протянуть, и вот она, свобода. И девушка могла бы прямо сейчас сбросить цепи, рвануть куда подальше… Да только вспомнила, что заперта в гигантском панцире вместе с кучей таких же воинов-близнецов посреди открытого космоса. Бежать было некуда, по крайней мере пока что, а значит стоило подождать правильного момента. Возможность сбежать у нее еще будет. а сейчас нужно было подготовить почву. На воина, мирно спящего у нее на коленях, то и дело косились люди вокруг. Его братья по оружию, простой люд — для всех такой вид был чем-то крайне необычным, и настолько, что, казалось, никто просто не знает что делать в такой ситуации. Даже капитан, что посмеивался над юнцом прежде, теперь лишь озадаченно перешептывался со своими людьми и поглаживал рукоять меча. Воин спал как младенец, даже и не думая просыпаться до самого конца пути. Огромное чудовище медленно перебирало длинными конечностями, уже даже не хватаясь за цепь, а лишь касаясь ее, направляя свое тело, свободно плывущее в вакууме. Планета впереди, голубая, напоминающая землю, была все ближе с каждым ударом огромного сердца, и когда вокруг стала сгущаться насыщенная кислородом атмосфера, из нутра чудовища раздался протяжный, жалобный вой, напоминающий пение китов. Человек в балахоне, услышав это, упал на колени и припал к костяному полу лбом, быстро что-то нашептывая. Редкие, громкие удары скрытого где-то в громадном теле сердца становились все быстрее. Существо беспокоилось. Когда длинные лапы его коснулись водной глади, море вспенилось, вода пошла брызгами и волнами. Цепь, уходящая куда-то далеко, в недра впадины на дне, продолжала свой путь вслед за теперь казавшейся крохотной зеленой планеткой на голубом небосводе. Вода столбами поднималась вслед за цепью, обволакивала ее, притягиваемая ужасающими приливными силами одной из лун Эрцилля. Существо, что утопало ногами в прохладной воде, медленно, под свой китовый вой, шагало в сторону берега, пока хозяин в балахоне все быстрее читал молитвы и нашептывал колыбельные. Когда проснулся Цемиш, люди уже начали прорубать выход сквозь толстый панцирь, совершенно не задумываясь о том, что чувствовало при этом приютившее их существо. Затхлый, влажный воздух внутри панциря быстро стал сменяться свежим, пахнущим солью морским бризом. Из вырубленного в панцире прохода пробивался солнечный свет, голубое небо низко нависало над поверхностью планеты, сливаясь с морем. Очнувшись, юный воин тут же нацепил на себя свою маску и выпрямился, безучастно уставившись куда-то вдаль. Люба, пусть цепь и позволяла чуть отдалиться, все же держалась к нему поближе, пытаясь угадать мысли юноши, но его печаль, вызванная пробуждением от крепкого сна, была глубже, чем пока что могла осознать девушка. Другие воины то и дело глядели на него, что-то неодобрительно бормоча под нос. Вдалеке, снаружи, медленно приближалась земля. Там, за полосой золотого берега, вырастал, вытягивался из-за горизонта прибрежный город, сияя белыми стенами в лучах утреннего солнца. Вдалеке с моря приближались еще несколько громадных существ, парочка нависали над портом, и у их ног сияли в лучах солнца крохотные треугольные паруса кораблей. Над улицами, тесными и извилистыми, стояла легкая дымка, и из нее, как из утреннего тумана, возвышались несколько огромных зиккуратов с белыми стенами, ярусы которых зеленели от пышных висячих садов. В центре города же возвышался над всем самый высокий, самый главный зиккурат, на самой вершине которого словно пронзала тяжелое небо башня, спиралью уходящая к облакам. Не нужно было быть ученым, чтобы понять, что если у этого мира и есть властитель, то он там, на самой его вершине. Здесь, на самой большой из планет, к которой цепями прикованы все остальные, сходились все дороги этого мира. Все нити вели сюда, в столицу мира, и Любу вели прямо туда, отчего девушка едва сдерживала рвущийся наружу восторг. Цепеход, простонав, грузно упал на землю в порту, близ своих сородичей. Воины, ведя за собой захваченных рабов, вышли наружу первыми, и уже там, на широкой площади, стали выстраиваться в ровные колонны, готовясь победным маршем пройти по главной, прямой улице столицы — широкой мостовой, что вела прямо к центральному зиккурату, нависающему над городом. — Кардийцы! — в голове колонны выстроился для марша церемониальный почетный отряд, голосистый капитан с высоким красным гребнем на макушке отдавал команды. — Тагац гордится вами! Покажите же ему, что он в вас не ошибается! — Выпрямь спину! — Цемиша вывел из транса голос его капитана. — Тагац смотрит на нас! Юноша, сжимающий в руке конец цепи, шумно вздохнул. На его душе было неспокойно, и Любу не могло не радовать то смятение, которое ей удалось так легко подселить в его сердце. Возможно, подумала она, удастся даже остаться исключительно его трофеем, пойти на фиктивный брак и, получив доступ к ресурсам касты воинов, уже полноценно выйти на местную аристократию и стать полноценным послом человечества в этом мире. Впрочем, пока что это были лишь планы, и Люба еще не знала, как именно поступит очарованный лаской воин. — Смотрит… — тихо, так, чтобы никто не услышал, усмехнулся он. — Он никогда не смотрит. Нет ему до нас дела. — Воины, вперед! Почти синхронно сотни ног врезались в мостовую, тяжелыми сапогами отбивая грохочущий маршевый ритм. Колонна двинулась вперед, разрезая собой толпы людей, что жались к домам по обе стороны от дороги. Зеваки высовывались из окон, кто-то радостно приветствовал воинов, кто-то напротив, отворачивался и закрывал окна тяжелыми ставнями. Тут и там виднелись длинные черные полотна, все с одним и тем же символом глаза и лезвия серпа. Высокий зиккурат с множеством чернеющих в тени колоннад входов все больше вырастал ввысь, нависал над проходящими по улице воинами. Здесь, вблизи, это громадное сооружение своими масштабами уже напоминало небоскребы в мире, из которого пришла Люба. Конечно, оно, может, не было таким высоким, но в окружении низких двух-трехэтажных зданий с плоскими крышами выглядела эта громада внушительно. На площади у самого зиккурата, перед арочным входом внутрь, напоминающем застывший в камне рубец, воины остановились, выстроились, гордо задрав головы. Каждый отряд вел в цепях пленников, и особо ценных старались выдвинуть вперед, дабы их лучше было видно. Толпа благоговейно молчала в тени огромного сооружения, и никто не мог доказать, что там, из мрака темного дворца, на них действительно кто-то взирает, но верил в это каждый. — Великий тагац, повелитель семи земель и семи народов! — голос лидера процессии звучал торжественно и, как показалось Любе, слегка взволнованно. — Твои воины вернулись! Народ кардийцев поверг еретиков и обратил в рабство их женщин и детей! Кто-то из шеренги воинов стал подталкивать рабов вперед, заставляя тех пасть ниц перед молчаливым, темным зиккуратом. На юного Цемиша сердито зыркнул капитан, но воин не стал вредить Любе, не стал толкать ее. — Мы клянемся и дальше верно служить тебе, великий хранитель цепей! Сеять ужас в сердца твоих врагов и карать этих жалких тварей огнем и мечом! Воины! — Кард-Ахей! Эрц-Ахей! — по команде синхронно загрохотали их голоса. Люба, пусть и не могла понять их язык, все же догадывалась о смысле происходящего. Самой реалистичной теорией ей казалось то, что весь этот ритуал обращен не столько к местному владыке, сколько к жречеству и верховному божеству. В конце концов, на земле зиккураты играли, в основном, роль храмов. — Цемиш, — капитан дернул юношу за плечо, вторую руку положив на рукоять меча. — Голос потерял или обрел храбрость, а? Ты кардиец, веди себя достойно братьев! — Не прикасайся ко мне! — вдруг выкрикнул Цемиш, оттолкнув от себя капитана. — Слепой болван! Воины вокруг молча расступились. Люба все еще была на цепи, и очень хотела уйти прочь, спрятаться от того, что грядет, но не могла. Все, что ей оставалось, это прятаться за спиной у очарованного ей воина, пока тот все больше загорался в слепой ярости. Для окружающих такое было не впервой, кардийцы не отличались спокойным нравом, в отличие от тех же шурров, и бои между ними были явлением частым. — Тебя бы выпороть и бросить в яму с гнилью, да все-таки ты мне родич… — прохрипел в ответ капитан, обнажая меч и отходя назад на пару шагов. — Сам видишь не больше моего, а смеешь оскорблять тагаца своими выходками, мальчишка. — Она — моя добыча, — голос Цемиша изменялся, становился похожим на утробный звериный рык. В отличие от своего капитана, он будто бы и не собирался обнажать клинок, но к бою был готов. — Я знаю закон. Держись за свой меч, старик, я разорву тебя голыми руками, как требуют традиции. Капитан усмехнулся. Правая рука его крепко сжимала меч, пальцы впивались в отделанную костью рукоять. Вторую он медленно, словно издеваясь над противником, занес за спину. — Нападай, мальчик. Теперь я вижу, что за тварь мы забрали с собой. Ей место на колесе, и туда она и отправиться. Ситуация складывалась не лучшим образом. Люба добивалась того, чтобы Цемиш забрал ее как личный трофей, однако юноша почему-то отказывался браться за оружие. Девушка не видела никаких шансов ему победить противника голыми руками, а смерть юноши означала бы самые плачевные последствия и для нее. Но в миг, когда Цемиш готов был броситься на своего капитана, в воздухе вокруг вдруг почувствовался странный, незримый импульс. Словно касание чего-то эфемерного, незримого. Воины, все как один, тут же опустились на одно колено, а рабы пали ниц перед темным зёвом зиккурата. Теперь уже даже Цемиш склонился перед ним и грубо, резко дернул за цепь, заставляя Любу упасть на землю вслед за остальными. — К чему весь этот шум? — голос, совершенно нечеловеческий, низкий и глубокий, звучал словно отовсюду, вибрировал в грудной клетке, отчего у Любы перехватывало дыхание. — Разве я не дал вам законы, не направил вас на путь? Все молчали. Даже многие из кардийцев боялись поднять головы, а рабы тем более тряслись в страхе перед неизвестным, незримым существом, что говорило с ними. Одна лишь Люба робко подняла взгляд, одним глазком всматриваясь в темный проход, скрытый за гигантскими белыми колоннами. Там, из темноты зиккурата, на свет вышел некто, что виделся ей лишь как высокая человеческая фигура. Однако одного лишь вездесущего голоса этого существа, одного только взгляда на него хватило, чтобы понять — перед ней был вовсе не человек. Это было существо совершенно другого порядка, величественное и неописуемое. Разум Любы трепетал в ужасе и восторге, а ее сознание помутилось от грубого, бесконечного потока информации, что захлестнул девушку. В какой-то мере ощущение это было похоже на радиоволны, что занимали собой одну частоту и накладывались друг на друга. — Во времена смуты и раздора ссоритесь и вы, народ воинов, — продолжало существо, и от голоса его ощутимо дрожали внутренности в животе. — Не этому я учил вас на Карде. Сквозь грохот и белый шум до ушей Любы донеслось нечто странное — тихие всхлипы, похожие на то, как маленький ребенок, осознав свою вину, рыдает и ищет прощения у своих родителей. С трудом повернув голову, что отказывалась слушаться ее, она увидела, как Цемиш, сорвав маску с лица, тихо рыдает, содрогаясь всем телом. — Ибо я люблю вас, как люблю всех своих подданных. Миритесь, кардийцы, и не позволяйте более никому внести раздор между вами. Поток, наполнивший воздух вокруг, оборвался так же резко, как и появился. Рабы, обессиленные и трясущиеся от ужаса, попадали на землю, кардийцы поднимались на ноги и один за другим обступали Цемиша и его капитана. Люба, едва дыша от страха и прекрасно осознавая, что теперь будет. смотрела на них и видела, как два кардийца крепко обнимаются и просят друг у друга прощения. — Прости, прости меня, родич… Прости, тагац… — повторял сквозь слезы Цемиш. — И ты меня, мальчик, — улыбался под маской капитан. — Эта тварь… — процедил сквозь зубы юный воин, зло зыркнув на сжавшуюся от страха Любу. — Смерти ей будет мало. Пусть будет шлюхой для шурров! Воины вокруг ответили ему громогласным смехом и один за другим вскинули в воздух сжатые кулаки.