Госпожа Эрцилля

В маленькую, захламленную комнатку утро проникло с первыми пробившимися через крыши домов лучами солнца. Свет мягко коснулся пылинок, бесконечным хороводом пляшущих в теплом воздухе, упал на стоящие в углу метлы, потерявшись где-то меж тонких прутиков, пригрел крохотную бесхвостую мышь, выбравшуюся из норы пока хозяйки комнаты спали. Наконец, луч солнца ласково лег поверх прикрытых век, отчего черноволосая девушка поморщилась, скривила заспанное личико. И как бы она ни поворачивалась, как бы не сопротивлялась приходу нового дня, а все-таки спать и видеть сны было уже слишком поздно — раз солнце встало над светлыми стенами домов бордельного переулка, значит, пора вставать. Лениво открыв глаза, Люба, которую здесь все дружно стали называть Люлю, потянулась. Тонкая, почти невесомая ткань пыльного одеяла легко сползла с ее обнаженного тела, светлая кожа теперь купалась под горячими лучами утреннего солнца. Спать в какой-либо одежде в этом месте было просто невозможно — слишком жаркими и душными были ночи в Ирхиме. Так и девушка, что мирно спала рядом, юная Ниля, была совершенно нага — вот так, по утрам, Люба невольно засматривалась на ее странное, отличное от человеческого тело. Свет из открытого настежь окна падал на ее гладкую кожу, огибал контуры мягкого, чуть полноватого тела, округлой груди. Ее покрытое веснушками личико все еще оставалось в тени, и девушка из народа шурров могла спокойно продолжать спать, в отличие от своей уже проснувшейся соседки. Лишь изредка едва заметно подергивались длинные заостренные ушки с короткими кисточками на конце — верный знак того, что девушка достаточно глубоко застряла в своих тайных, исчезающих вскоре сновидениях. Взгляд Любы, все еще не до конца проснувшейся, скользнул ниже. Ниля постоянно ворочалась во сне, и часто просыпалась совершенно не в той позе, в какой уснула. Лишь самое постыдное место слегка прикрывала тонкая ткань одеяла, а странные, нечеловеческие ноги были беззаботно раскинуты в стороны. Широкие, сильные бедра, еще напоминавшие человеческие, быстро сужались книзу и плавно переходили в загнутые в обратную сторону колени, словно у четвероного животного. Здесь тело девушки окончательно переставало быть похожим на человеческое, и тонкие ножки оканчивались острыми парными копытами с рудиментарными «пальцами» на задней части стопы — то был явный признак того, что когда-то, давным-давно, эти конечности больше походили на человеческие. Наконец, то и дело изредка раздавался легкий, похожий на мерный стук падающих с крыши капель после дождя — то был длинный, голый хвост с мягкой кисточкой на конце, что во сне ритмично, лениво шлепал об пол прямо между ног спящей шурр. И вдруг — стук. Чем-то знакомый, словно звук тянулся из далекого-далекого детства Любы. А затем еще один. Так маленькие камушки бьются об стену, иногда чуть более звонко отскакивая от раскрытых деревянных ставней. Люба тут же схватила свое одеяло, кое-как прикрыла им свою наготу. Ниля недовольно поморщилась, дернула заостренным ушком и мило фыркнула сквозь сон, словно пытаясь отогнать шум как назойливую мошку. Но камень за камнем, стук продолжался, и, недовольно простонав, Ниля нехотя раскрыла глаза и приподнялась. — Пуф… чего.? — ее тонкий голосок звучал особенно мило после пробуждения. — Дети, что ли.? Ее недовольство росло на глазах, тонкие брови хмурились, сдвигаясь над веснушчатым носиком, как два стебля окали. Приподнявшись сперва на руках, отчего одеяло окончательно сползло вниз, на пол, она быстро поднялась на ноги, ловко балансируя на, казалось бы, неудобных конечностях, и, цокая копытами по глиняному полу, быстрым шагом подошла к окну. Люба потянулась к ней, раскрыв рот, но из-за своей неопытности в языке смогла произнести лишь: — Ниля! Тряпка! А… Тряпки! Одежда! Но шурр не обратила на ее предупреждения ни малейшего внимания. Этот народ вообще не отличался особым чувством стыда, и демонстрировать свое тело другим не считали чем-то позорным, а уж если вспомнить, что обе девушки жили в бордели, так моральные рамки и вовсе расплывались и исчезали. Тем более, когда их вот так беспардонно будили. — Ну и чего ты, дурачок пузатый, прискакал, а?! — недовольно выкрикнула, свесившись вниз с окна, Ниля. Хоть комната их и была на первом этаже, располагалась она, однако, в задней части дома, там, где улица уходила вниз, к каналам района мыловаров. Люба быстро отыскала рукой длинное, свободное платье из грубой ткани, что надевала обычно на работу, быстро натянула его через голову и подошла к окну, потеснив соседку. Там, внизу, на пыльной, безлюдной улочке стоял с букетом вялых, но ярких цветочков мужчина из шурров, тот самый, что пару недель назад хотел овладеть Любой, но оказался очарован ее голосом. Увидев ее, он широко улыбнулся, небритое широкое лицо зашлось довольными морщинками, а сильные руки, чуть подрагивая, протянули к окошку букет: — Люлю, это тебе! — чуть взволнованно, чересчур уж громко прикрикнул мужчина. — Т-ты.! Люба даже не пыталась себя сдерживать. Смешок, вырвавшийся из груди, мгновенно превратился в звонкий, заливистый смех, и девушка, опершись рукой о стену, согнулась от хохота. Разумеется, она ни в коем случае не хотела оскорбить мужчину — в конце концов, если бы не его поразительная любовь к пению, то быть бы ей сейчас одной из шлюх, что живут в комнате наверху. — Ну ты и… пень у тебя, а не голова, понятно?! — прикрикнула на него возмущенно Ниля, а затем резко выхватила из рук букет со словами: — Она же эрциллийка, они такое не едят! От слова «едят», которое Люба к этому моменту уже знала, смех сразил ее окончательно — девушка медленно съехала вниз по стенке, смеясь и пытаясь заткнуть саму себя обеими руками. Ее плечи так сильно содрогались от хохота, что свободное платье стало съезжать вниз, и более-менее успокоилась она лишь когда увидела, как Ниля спокойно откусывает часть от стеблей цветов. Всякий раз, как Люба видела нечто подобное, в ее голове щелкал переключатель, что выключал всякие чувства, кроме чисто научного любопытства. И пусть она не впервые видела, как Ниля хрустит сырыми стеблями диких растений, ее все еще поражало то, насколько другой была девушка, что взяла над ней шефство. — М? — шурр склонила голову набок, не прекращая жевать. — Ну, ты же не будешь.? Она вдруг вспомнила, что букет предназначался совсем не ей и готова была уже, скрепя сердцем, протянуть обгрызенные стебли Любе, как та, улыбнувшись, покачала головой. — Нет, ты, э… ты кушать, есть, — слова она подбирала с трудом, чуждый ей язык никак не хотел закрепляться в ее памяти. — Ниля есть, да. Отчего-то ей было очень стыдно за то, что она настолько плохо говорила на местном языке, и потому она больше старалась молчать. Ниля, впрочем, нисколько не смущалась незнанию своей подруги, и даже напротив, искренне желала, чтобы та как можно больше пользовалась новым языком и скорее обучалась ему. Конечно же, этому способствовали и постоянные, бессмысленные разговоры во время работы, в которых, впрочем, по большей части болтала сама Ниля. — Три спасибо! — болтушка улыбнулась, обнажив ровные, лишенные клыков зубы, и продолжила грызть. Вспомнив про мужчину, все так же стоящего под окном, она быстро бросила ему, захлопывая ставни: — А ты иди давай! Ух, дурак немытый… Скажи, Люлю? Услышав свое новое имя, Люба, что в это время заканчивала одеваться, обернулась через плечо. Не найдя что ответить из-за своего скудного словарного запаса, она просто неловко улыбнулась. Именно ей, Ниле, Люба первой смогла улыбнуться в этом странном мире, куда она попала две с лишним недели назад. Наряд ее, что она надевала на работу, был простым донельзя — длинное платье без рукавов, напоминающее хитон, простой шерстяной пояс с большой кисточкой (без нее, почему-то, носить пояс считалось неприличным) и легкие плетеные сандалии. В таком виде обе девушки трудились с утра и до позднего вечера, отличался, разве что, низ — Ниля, по понятным причинам, сандалий не носила. После девушки первым делом заглянули в маленькую купальню — даже в этом мире существовала традиция утреннего туалета, и девушки, игриво толкаясь и хихикая возле купели, умывали лица и руки с мылом. Ниля, помимо этого, еще и протирала свой длинный хвост влажной тряпочкой, а кисточку на конце обмакивала в небольшую чашу. И пока шурр занималась этим, Люба в очередной раз взглянула на свое едва различимое отражение на поверхности воды в большом сосуде. Сперва ей было сложно привыкнуть к своей новой внешности — еще в первые дни своей новой жизни она поняла, что стала совершенно другой девушкой. Она была гораздо моложе чем там, на Земле, лицо ее было практически идеально симметричным, а большие янтарного цвета глаза обрамляли густые темные ресницы. До сих пор она не понимала, считали ее здесь красавицей или же ее внешность была скорее заурядной — сравнивать она могла лишь с Нилей и девушками борделя, что, пожалуй, не так уж много. Да и к тому же, работали здесь исключительно шурр, и кроме хозяйки, что, очевидно, принадлежала к другому виду, сюда не приходил никто, кроме шурров. Закончив с умыванием, Люба привычно скрутила длинные волосы на макушке и скрепила пучок длинными деревянными палочками — было сложно достать их, учитывая незнание языка, но довольно скоро Люба и Ниля нашли общий язык, и чужеземка могла вновь делать привычную прическу. Соседку ее, правда, это всякий раз смущало, и та качала головой, неодобрительно глядя на собранные в пучок волосы. — У тебя же такая грива красивая, зачем так делать? Палочки еще эти… — она искренне не понимала, зачем Люба раз за разом собирает свои волосы. — Ух, давай, бежим скорее! Надо успеть, пока народу на рынке немного! Она схватила Любу за руку, и девушки выбежали прочь из прохладного, все еще спящего борделя. Проснулись они, как и всегда, раньше всех, и пока другие девушки спали, им нужно было успеть сделать кучу вещей, дабы не вызвать очередной приступ гнева хозяйки. Виляя меж домов, они бодро поднимались вверх по извилистой улочке рядом со сточной канавой. Тут и там открывались ставни окон, из домов выходили сонные мужчины и женщины с тазиками, полными грязной одежды. Кто-то, кто встал пораньше, уже развешивали тряпки на веревках, натянутых между нависающими над улицей домами, чтобы те могли высохнуть. Из тени прохладных жилищ выглядывали чумазые мордашки детей — Ниля, хихикая, иногда легонько щелкала кого-нибудь из них по носу кончиком хвоста, пробегая мимо. Дальше, вверх по холму, улица расширялась, превращалась в просторную площадь, заполненную мясницкими лавками и цехами. Здесь десятки местных жителей каждый день трудились, разделывая туши скота, что привозили им на больших телегах рабочие-шурры. Среди работников цехов Люба мельком видела и других существ, куда более странных даже, чем шурры — фигуры тонких, покрытых панцирем гуманоидов, людей-жаб, похожих на хозяйку дома любви, высокие, сгорбленные фигуры… Никого, впрочем, рассмотреть ей толком не удавалось — каждое утро проходило на бегу, всегда приходилось торопиться, дабы успеть все сделать до того, как в бордель начнут приходить клиенты. За площадью мясников начиналась уже одна из «приличных», как выражалась Ниля, улиц — здесь дома с плоскими крышами выглядели куда опрятнее, гораздо реже в глаза бросалась потрескавшаяся побелка, а одна из дорожек и вовсе сворачивала к небольшому скверу с высоким, раскидистым деревом. Там, в прохладной тени, Люба видела стену, покрытую голубой мозаикой, изображающей рыбаков на крошечной лодке посреди океана, а под ней журчал маленький фонтан с холодной водой. Дальше, в сторону одного из громадных зиккуратов, начинался базар — несколько улиц, скрытые под каменными сводами, напоминающими внутри скелет огромной змеи. Здесь, в яркой, разношерстной толпе людей, кучах самых разных товаров, тканей и запахов несложно было потеряться, и в первые дни Ниле действительно пришлось искать Любу в толпе. Попав сюда, ты оказывался окружен легкой, вездесущей дымкой благовоний, терпкими запахами пряных специй, мелодичными, зазывающими криками торговцев. И всякий раз, оказываясь здесь, Любу охватывал такой благоговейный трепет, что все ее тело словно охватывал жар, волосы вставали дыбом, а кожа покрывалась мурашками. — Красавицы, красавицы! — донесся до нее голос улыбчивого торговца. — Бусы из темильского жемчуга! Вы поглядите как сверкает! — Цутское молочко, люди, полезно для кожи! Подходите, подходите! — Молотый шец, прямо с северных провинций.! Люба всякий раз удивлялась тому, как Ниле удавалось сохранить трезвость ума в этом круговороте ощущений, гомоне голосов и буйстве красок. Но шурр непреклонно и твердо, словно танк, шла к своей цели, и вскоре обе они уже толкались в очереди у пекарни, скрытой в глубине базара. От узкого окошечка тянулся восхитительный сладковатый аромат свежего, еще горячего хлеба из окалевой муки — чуть надавить, и корочка хрустела, обнажая нежный, обжигающе горячий мякиш. — Ну-ка, пшел прочь! — Ниля с другими людьми в очереди не церемонилась. — Ты вообще только пришел! А, здрасьте! Как обычно! Кое-как пропихнувшись к прилавку, девушка протянула немолодой женщине несколько овальных монет и плетеную корзинку. Та ловко подцепила ее длинной палкой с костяным крюком на конце, и вскоре вернула Ниле, но уже полную горячего, ароматного хлеба. И, наконец, вырвавшись из этой толкучки, девушки могли идти обратно, к наверняка уже проснувшимся девушкам, которых ждал куда более трудный день. — Просыпаемся, просыпаемся! — ворчливо будила их каждый день хозяйка. — Шевелитесь! Приводите себя в порядок, быстрее! Ох, вас только за смертью посылать! Ниля виновато улыбнулась и с корзинкой в руках пошла вверх по лестнице, по пути раздавая каждой из девушек по буханке свежего хлеба. Люба же, поймав на себе недовольный взгляд хозяйки, тут же поспешила скрыться от него в коридоре под лестницей, дабы вытащить одну из метел. — И ты не спи, ну! — хозяйка все же не удержалась от того, чтобы прикрикнуть на нее. — Да, Нешана! Люба была единственной в этом доме, кто отказывалась называть ее хозяйкой, отчего все владелица заведения всякий раз раздраженно бурчала себе под нос. Но и сделать Любе она ничего не могла — с момента ее появления здесь дела пошли в гору, а ее умение петь, да еще и на никому не известном языке привлекало гостей, которые в ином случае ни за что не ступили бы даже на эту забытую богами улочку. Работа, как всегда, кипела. Когда хозяйка Нешана просыпалась, отлынивать уже не выходило — жабе нравилось мелькать то тут, то там и следить за тем, как выполняются ее поручения. Пока Ниля раздавала расходящимся по комнатам девушкам их завтрак, Люба уже вовсю орудовала метлой, выметая прочь скопившуюся пыль — шурры приносили ее на своих копытах в достатке, а учитывая то, что заведение было отнюдь не элитным, то и захаживали сюда те, у кого копыта, зачастую, были особенно грязными. Вскоре, буквально через, как показалось Любе, полчаса, в борделе стали появляться первые клиенты. Пусть местечко и было весьма и весьма убогим, дешевизна услуг здешних девушек все же привлекала мужчин из особо бедных семей. И даже сейчас, в разгар дня, когда им, по хорошему, следовало бы работать, они часто убегали сюда, в ласковые объятья опытных девушек, которые заботились о них так, как не могли их жены. Обязательной и, пожалуй, самой неприятной частью работы Нили и Любы была уборка комнат после клиентов. Дело в том, что мужчины-шурры отличались особо сильной потливостью и мощным, въедающимся в стены и мебель запахом, отчего после каждого посетителя приходилось мыть полы, стены, а также менять латаные-перелатаные простыни на чуть более чистые — грязные же собирались там же, куда выбрасывался мусор, откуда их позже забирали прачки. И пусть Люба была здесь отнюдь не первый день, к запаху привыкнуть ей было все так же сложно, и она то и дело, под аккомпанемент звонкого смеха Нили, высовывалась в открытое окно, дабы сделать глоток более-менее свежего воздуха. Зато за эти две недели она наловчилась орудовать шваброй так, что вдвоем девушки проходились ими по комнате за какие-нибудь пару минут, после чего шли «работать» в более спокойное место, где жаба-хозяйка чуть менее строго следила за ними. В такие минуты покоя Нилю почему-то тянуло перешептываться о клиентах, что заходили в бордель. — А вот тот, что был с Керим… Видала как у него титьки болтаются, а? Люба понимала далеко не все, что говорит ее подруга, но общий смысл сказанного был ей понятен, особенно когда та показывала все это на себе — трясла немаленькой грудью под платьем, утробно пыхтя, как толстый мужчина, что только что ушел. Люба, даже понимая всю глупость и ребячливость такого юмора, все же не могла сдержать смешков, просто потому что Ниля активно заражала ее своим весельем. Под вечер, впрочем, таких разговоров становилось все меньше — тогда клиентов становилось больше, и потеть со шваброй в руках приходилось чаще, порой и вовсе без возможности хоть немного передохнуть. Мужчины из числа тех, что все-таки работали днем, вечером все же не преминули возможностью заглянуть к жрицам любви и отдохнуть, а некоторые, к удивлению Любы, приходили поглазеть на нее — слухи расползались быстро. Хозяйку Нешану такое положение дел, впрочем, не могло не радовать. — Чего притащились, а?! — она зло взирала на группку молодых парней, что толпились недалеко от входа. — Есть деньги, так заходите, нет — проваливайте! — А Люлю сегодня будет? — спросил один из них, и прочие поддержали его каскадом глуповатых, смущенных улыбок. — Люлю им подавай! Люлю, значит! — Нешана яростно взмахивала перепончатыми руками, кольца меж пальцами зазвенели. — Ну-ка, пошли отсюда, голодранцы! Кыш, кыш! — У нас есть деньги! Вот… Большой рот жабы растянулся в довольной, хитрой улыбке. Разумеется, она проделывала такой фокус далеко не впервые — слух о девушке с певчим голосом захватывал умы скучающих шурров, от природы любящих музыку, и она ловко использовала это. Изображая недовольство, она заставляла их платить больше, лишь бы только не «разозлить» ее окончательно и не потерять возможность послушать иноземные песни темноволосой девушки. — Ладно! Только никому ни слова, ясно вам?! — шикнула она на них, быстро убирая монетки под одежду. Разумеется, эти ее слова также были хитрым ходом — зная их нелюбовь к ней, она использовала их чтобы рекламировать Любу, заставляя мужчин думать, что так они насолят хозяйке. — За дом идите, по лестнице подниметесь. Шуметь будете — выгоню и денег не верну. Все, идите, идите же! Для Любы ее внезапно возросшая популярность стала неожиданностью, хоть в этом и была, по большей части, заслуга хозяйки. В своем мире она когда-то давно занималась вокалом, будучи еще подростком, но это увлечение так ни во что и не вылилось. Теперь, впрочем, девушка благодарила всех богов, каких только могла вспомнить, за то, что заставили ее тогда научиться владеть своим голосом и оттачивать этот навык в особенно скучные смены в НИИ. Когда солнце опустилось за крыши домов, и на улицы упала вечерняя тень, тут и там стали зажигаться тусклые, маленькие огоньки. Там, вдалеке, на больших улицах, высыпал пестрый народ, играла музыка, выступали бродячие артисты. В Ирхиме вообще жизнь кипела ежедневно, словно бы и не было того ужаса, что испытала Люба в первые дни своего пребывания в этом мире. И вместе с тем, как веселились люди там, в «нормальных» районах города, так и здесь, на крыше борделя, собирались чумазые, измазанные в крови, глине или угле шурры, дабы послушать пение этой загадочной пташки. В этот раз, однако, что-то было не так. Стоя перед собравшимися на крыше шуррами, Люба видела за толпой, в тени, фигуры, что отличались от привычного ей копытного прекариата, но нормально разглядеть их девушка не могла. Лишь видела, как от легкого, прохладного вечернего ветерка развеваются длинные ткани, покрывающие их тела. Рядом с Любой на низкий табурет села хозяйка Нешана. На коленях у нее покоился струнный инструмент с длинным грифом и всего двумя струнами, толстой и тонкой — на нем она, как умела, подыгрывала пению Любы, хотя голос все же главенствовал в этом дуэте. Наконец, тихо прочистив горло, иноземка начала петь очередную песню из тех, что могла вспомнить из своей прошлой жизни: — Моя комедия трагедий балаганных смешней.! Слушатели замерли в благоговейном трепете, мужчины-шурры подались вперед, жадно слушая и лаская Любу взглядами, полными любви и обожания. Неподвижными оставались лишь фигуры за ними, которые слишком уж сильно выбивались их этой картины. Невольно Люба засмотрелась на них, стала сбиваться, но когда Нешана ткнула ее локтем в бедро сразу же сконцентрировалась на пении. А фигуры, оставаясь окутанными полумраком, все слушали. Не понимали они, правда, о чем поет эта странная девушка, равно как и не могли оценить красоты ее голоса. Они, замотанные в ткани, походили больше на статуи, нежели на живых людей, и лишь один из них, с маской воина на лице, слегка притопывал ногой в ритм песни. — Она прекрасна, — раздался его тихий, вибрирующий голос. — Объясни, — послышался другой, щелкающий и шипящий. — Ее голос, лицо, волосы… В ней прекрасно все, — даже через маску было понятно, что кардиец улыбается. — Я бы сказал, что она совершенна, но меня учили не разбрасываться такими словами. Скажу лишь, что она подходит. — Она будет наиболее приемлемым вариантом? — щелкающий голос не выражал никаких эмоций. Кардиец тихо усмехнулся. Он уже знал, что она не просто приемлема — она именно та, кого они ищут. — О да. Самым приемлемым, друг мой.