Госпожа Эрцилля

— Если честно… Да, знаю, — тихий голос заполнял пахнущую специями и цветами темноту. Шелка окружали ее молодое тело. — Я помню день, когда проснулась. Помню даже как это было. Темнота не отвечала ей. Это, впрочем, не мешало девушке предаваться не самым приятным воспоминаниям. Она знала, что там, во мраке, он слушает ее. Знала, что ему не наплевать, ему одному среди всех живых в семи мирах. Он не ждал возможности сказать что-то сам, но слушал и молчал. — Еще до всего этого, — она медленно провела рукой по невесомой, прохладной ткани балдахина. По плоскому животу медленно скатывалась капелька остывшего пота. — Когда я была маленькой, страшной и уставшей, все было… Почти так же. Я не жила, не творила, а просто существовала изо дня в день. Сон, еда, работа — у меня все это было, но все было таким бессмысленным и пресным, что… Ее голос едва заметно дрогнул. Разумеется, он не мог не услышать этого, но все продолжал молчать. Ей не нужны были его слова поддержки или рука на плече — такие бессмысленные нежности лишь раздражали. — Мой дедушка был великим человеком. А я, как бы ни старалась, так и осталась его внучкой. Всего-лишь его внучкой. И здесь… Я поняла, что они были правы. Что я действительно никчемная. На мою долю выпало то, что, наверное, не переживал ни один человек, а я променяла любопытство на безопасность и корку хлеба. Темнота молчала. Девушка, впрочем, чувствовала вопрос, что повис в воздухе. — Но меня ткнули лицом в то, что я была не больше, чем инструмент. Снова. Она закрыла глаза. Не слишком многое поменялось, тьма и так окружала ее, но так мысли, воспоминания, что она восстанавливала по крупицам внутри своего разума, быстрее и легче складывались в цельную картину. По коже пробежали мурашки от возникшего в голове ощущения плотной ткани, тяжелого наряда, тугого широкого пояса. Ушей ее словно вновь коснулись тихие голоса за дверью, там, в комнате хозяйки борделя. Нешана, не моргая, смотрела в глаза своему мрачному, бледному собеседнику. Мужчина, а вернее сказать юноша, сидел сейчас напротив нее, сняв живую маску со своего лица и то и дело зажимая меж губ деревянный мундштук кальяна. Он, блаженно улыбаясь, выпускал сладковатые клубы дыма, пахнущего фруктами, из ноздрей, отчего тот закручивался витиеватыми спиралями, затягивая молочной дымкой отчасти женственное лицо. Таким как он нельзя было верить — это бы понял и наивный ребенок, а уж у хозяйки борделя и подавно был опыт в таких делах. Даже если предложение звучит выгодно, в нем все еще был какой-то подвох, который она чувствовала, пусть и не могла разглядеть своими жабьими глазами. — Ну, что скажете, госпожа? — выдыхая белый дым изо рта, тихо произнес кардиец. Жаба криво ухмыльнулась, чисто рефлекторно облизнула красные от восковой помады губы. — Ты мне не нравишься, — прохрипела она, прищурившись. — Мой ответ — нет. Лицо слепого юноши, чья маска покоилась на коленях, не изменилось. Он без особого труда сохранял бесконечно спокойное, сдержанно-приветливое выражение лица, как если бы был живым манекеном. — Вам не по нраву шилимы? — наконец, заговорив, он чуть склонил голову набок и отложил в сторону кальян. Один только этот жест Нешане уже не понравился, ведь она прекрасно знала, на что способны эти чудовища. — Уверяю вас, общение со мной куда приятнее, чем с моими… более воинственными сородичами. И это она знала не хуже его самого. Каждый знал — спроси любого, кто не был родом из знати или чиновничьей семьи, и он расскажет тебе о своем опыте общения с «псами тагаца». И все же шилимы, особая каста слепого народа, были ничуть не приятнее, так как даже при всем своем внешнем спокойствии и дружелюбии, все так же могли сломать шею взрослого шурра голыми руками. — Если это была угроза, то она не сработала. Я сама не без связей, в том числе и в ваших кругах, и знаю, как легко натравить вас друг на друга. Кардиец тихо, сдержанно засмеялся, изящно прикрыв рот ладонью. Сделав положенные пять смешков, он откинул на плечо край яркой, узорчатой накидки и, прищурившись, продолжил: — Что вы, что вы! Я ведь еще не выжил из ума, просить своих родственников о помощи. Но вы, впрочем, не ответили на вопрос. Проблема во мне? Или в моих хозяевах? — И в тебе, — жаба медленно, прикрыв глаза, затянулась дымом из длинного мундштука. — И в жуках. Забудьте, она не продается. — Но мы могли бы предложить… — Не заставляй повторять, — грубо отрезала, перебив собеседника, Нешана. — Плевать мне что вы там можете, в моем доме вы можете только на гух поглядеть. Девочка принадлежит мне, и я сама решу, что она будет делать и с кем. Кардиец медленно кивнул и поднял маску с колен. Жаба, с отвращением фыркнув носом, отвернулась, стараясь не смотреть на то, как по пищеводу ее гостя быстро сползает длинное щупальце, как костлявые лапки насекомого проникают под кожу на макушке, отчего человек неестественно вздрагивает, когда нервная система его тела принимает в себя нечто инородное. Наконец, когда жуткое подобие зрения вернулось к нему, он медленно, не совершая ни единого лишнего движения, поднялся и, поклонившись, сказал напоследок: — Мы еще вернемся. Надеюсь, мы сможем с вами договориться. — Можете не возвращаться., — проворчала хозяйка борделя. Наконец, мужчина быстро, не оглядываясь, вышел прочь, и так же быстро покинул бордель, скрывшись на извилистых улицах бедных районов города. Снаружи, за дверью комнаты хозяйки, ее уже ждали пара девушек, а за их спинами была еще одна, чьи глаза были красными от слез. Взмахнув длинным хвостом и подбоченившись, одна из работниц возмущенно воскликнула: — Мы к ней вообще больше не притронемся! Вот так! Нешана тяжело, устало вздохнула. Очередные проблемы со странной, плененной кардийцами девушкой уже не были чем-то необычным — каждый день хозяйке приходилось либо смириться, либо бороться с чем-то новым. Так и в этот раз, простой приказ одеть несчастную покрасивее обернулся очередным скандалом и обиженной, зарёванной проституткой. — Мы сделали как ты сказала, мама, а она Кселише как треснет! Прямо по щеке! — продолжала причитать хвостатая девушка, следуя вместе с подругами след в след за хозяйкой. — Ненормальная она какая-то! — Ненормальная… — проворчала в ответ Нешана. — Забыли, как она выглядела когда ее сюда привели? Ненормальная она им… Ниля! — Я ту-у-ут! — протянула тоненьким голоском девушка из-за закрытой двери, ведущей в одну из комнат. Нешана, резко распахнув ее, вошла, грозно взирая на забившуюся в угол Любу. Выглядела девушка, несмотря на рассказы «обиженных» проституток, куда хуже чем та, что получила по лицу — черные волосы растрепаны, глаза красные и распухшие от слез, а взгляд то и дело бегает с одного угла на другой, не задерживаясь на одной точке. — Н-ну? — недовольно протянула жаба. — И чего ты тут опять устроила? Зачем обижаешь моих девочек? Люба не ответила. Могла бы, благо что язык, в кои-то веке, стал поддаваться ей ровно настолько, чтобы она перестала быть безмолвным манекеном, который просто делает что ей прикажут. И все-таки она молчала, потому как знала, что против ее слова будут три от других девушек, а кредит доверия и без того был исчерпан. Ее и терпели-то лишь потому, что пение приносило неплохие деньги, сравнимые с заработком двух-трех девушек за целый день. — Кселиша хотела снять с нее эти тряпки, и… — Вот Люлю ей и вмазала! — перебив подругу, воскликнула Ниля. Ее одну эта ситуация забавляла. — Я ж говорила им! Взгляд жабьих глаз Нешаны с Нили перескочил на Любу, словно спрашивая ту, в чем же, собственно, дело. Наконец, та ответила: — Я сама. Попросила их, сама. Не послушали. — Да просто быстрее бы было, раздеть ее хотели… — ярость девушек сразу поутихла, когда хозяйка переключила свой гнев уже на них. — Пусть сама раздевается, не трогайте ее, — бросила она, взмахнув рукой. — И поторопитесь, клуши хвостатые, уже ночь скоро. Еще немного времени понадобилось девушкам, чтобы окончательно успокоиться и перейти к приготовлениям. Сегодня вечером Люба должна была сиять так, как никогда, и для этого хозяйка приготовила для девушки специальный наряд, а на работающих в борделе девушек свалилась задача не просто нарядить неряшливую певицу, но и красиво ее накрасить и уложить волосы. И когда проблема с первым пунктом была, наконец, решена — Люба разделась самостоятельно, — девушки стали наряжать ее в сложный, многослойный костюм с яркими геометрическими узорами, изящно облегающими тело лоскутами ткани и медными цепочками на груди. С макияжем, к счастью, проблем не возникло, и Люба спокойно вверила свое лицо в руки опытных жриц любви, позволяя им нанести на губы черную помаду и подвести большие, янтарного цвета глаза. Прическу было решено оставить такую же, как и всегда — клиентам нравилась эта маленькая отличительная черта Любы, а ей самой нравилось ходить с такой прической из-за ее банального удобства. — Как будто бабочка… — ахнула Ниля, с широкой улыбкой уставившись на смущенную таким сравнением Любу. — У меня дома бабочками называли проституток. — И что в этом плохого? — Ниля склонила голову набок и приложила указательный палец к подбородку. — Ты им точно понравишься! Я бы тебя купила, если бы у меня деньги были. — Вот уж спасибо, — негромко усмехнулась в ответ Люба. Вечер плавно опускался на Ирхим, окрашивая белый город в пастельные оттенки алого. Огненный шар медленно опускался сперва за плоские крыши домов, нависающих над извилистыми улочками, а затем погас, исчезнув в прохладном, соленом море на западе. В последний миг перед наступлением ночи гигантская цепь, удерживающая плывущую по темному небу белую луну, отбросила длинную, густую тень на громадный зиккурат, а мгновение спустя закончился день. В этот раз Люба выступала не в борделе, не на уже ставшей привычной крыше. Сегодня хозяйка вела ее в город, где с наступлением ночной прохлады на улицы стал вываливать праздный народ. В бедных районах, таких как тот, где жила Люба, люди после долгого дня собирались в небольших двориках, обсуждали дела и последние новости, пили и играли. Дальше, на улочках побогаче, уже можно было увидеть вечерние представления бродячих факиров и шутов. В крошечном сквере, мимо которого Люба много раз проходила вместе с Нилей, сейчас собралась небольшая толпа зевак, что расселись вокруг музыканта, затянувшего грустную мелодию на чем-то напоминающим флейту, но длиной под два метра. Путь лежал в один из зиккуратов. Люба давно отметила для себя, что они отличались от того, что она видела на Земле — эти были полыми внутри, представляли из себя, по-сути, огромные здания. Внутри она, впрочем, до этого не была, и то, что она увидела там, удивило ее еще больше. За толстыми стенами располагался целый небольшой город, будто бы отделенный от остального Ирхима. Здесь так же, как и снаружи, продолжались длинные улицы, но грубая брусчатка превращалась в вымощенную узорами мостовую, над которой возвышались богатые, большие дома. Стены их были сплошь покрыты мозаиками и муралами, и яркая голубизна этих изображений настолько контрастировала с остальным городом, что казалось, будто бы ты вмиг оказался в совершенно другом месте, другом мире. Даже воздух здесь был другим — гораздо более прохладным и влажным. Далеко вверху, в полумраке, скрывались громадные полукруглые своды, до боли напоминающие ребра гигантской твари, давно побежденной и безжизненной. Мимо богатых домов, Любу вели по улицам, что высились над улицами, что высились над улицами. Здесь, выше, ее окружали уже раскидистые деревья и цветочные кусты, а стены вокруг были сплошь покрыты густой лозой. Аромат цветов, пусть и спящих, смешивался с витающим в воздухе запахом фруктов и вина, а впереди, там, где мерцал свет, слышался смех и играла музыка. Там, на искусственном возвышении, почти у самого потолка зиккурата, среди деревьев и другой растительности был словно спрятан от остального города небольшой амфитеатр, полный людей в красивых одеждах и рабов, что без отдыха сновали туда-сюда. Заметили Нешану и ее рабыню достаточно быстро — хоть праздник и был в самом разгаре, но высокий, не меньше трех метров ростом мужчина сумел разглядеть их в темноте. Не выпуская из рук сосуда с вином, он широкими шагами подошел к ним, широко улыбаясь: — Нешана! Слава тагацу, ты и вправду жива! — Лучше не хоронить вообще, чем потом удивляться, — буркнула жаба, скрестив руки на груди. — А что за прелесть с тобой? Уж не та ли это пташка, о которой все только и говорят? — Та, та, — на широком лице старухи медленно проявлялись первые признаки улыбки. — Я же говорила, что вернусь. Пусть не так скоро, как хотелось бы, но вернусь. И она — мой билет. Она положила большую, перепончатую ладонь на плечо Любы, отчего та невольно вздрогнула. То, что начиналось как очередной концерт, просто в другом месте, быстро приобретало тревожный характер чего-то большего, и Люба никак не могла понять чего именно. Один за другим, знатные люди подходили к жабе, которую Люба не могла считать никем иным, как владелицей захудалого борделя в клоаке города. Общались с ней, однако, не без уважения, пусть и с некоторой ощутимой долей снисходительности. Не нужно было быть гением, чтобы понять, что Нешану здесь хорошо знают. Наконец, когда все сумели поприветствовать ее, а затем рассесться по своим местам на ступенях амфитеатра, представление началось. На «сцене» внизу помимо Любы были еще несколько музыкантов из числа таких же рабов, как и она сама — у одного из них, на чьих коленях лежал струнный инструмент с длинным грифом и двумя струнами, можно было даже различить ромбовидное клеймо беглеца. Когда Люба взяла первые ноты, когда затянула медленную, печальную песню, шепот и смех на ступенях амфитеатра затихли. Самые разные люди, с хвостами и без, маленькие и большие — все с упоением слушали ее, слушали песню на неизвестном этому миру языке, и никто не смел проронить и слова. Лишь рабы, изредка позвякивая цепями, спешили и постоянно подносили своим хозяевам то широкие блюда с яствами, то большие сосуды с вином, из которых подливали алкоголя в чаши. И лишь с последним словом, с последней нотой песни амфитеатр ожил. Послышались ленивые, гораздо более вялые, чем там, в бедном районе, аплодисменты. Гости явно получили не меньше удовольствия от музыки, чем шурры-рабочие с мясницкой улицы, однако не спешили выражать свой восторг самой Любе. Вместо этого они, один за другим, подходили к Нешане, расхваливая жабе певчий голос ее «вещи». — Хорошо, и сколько же ты хочешь за эту куколку? — женщина в белом хитоне выпустила облачко дыма, загадочно улыбнулась, пожевывая мундштук длинной трубки. — Как ты ее вообще нашла? Не верю, что с улицы подобрала! — посмеивался пожилой мужчина с густой бородой. Нешане такое внимание явно нравилось, она с удовольствием отвечала на вопросы и принимала похвалы. Похвалы, которые заслуживала Люба, а никак не старая жаба, которой просто «повезло» владеть одним из самых ужасных борделей города. — Мне не пришлось искать, ее привели к порогу моего дома, — от едкого яда в голосе жабы Любу начинало тошнить. — Мои молитвы тагацу были услышаны, и он одарил меня. — И все же, сколько? Ты ведь не просто так ее привела? Чужеземка почувствовала, как сердце уходит в пятки. Она стояла там, за спиной своей хозяйки и не могла сделать ничего, чтобы хоть как-то воспротивиться тому, чтобы ее продавали. Всего одно слово, и она могла перейти из рук в руки, как товар, как какая-нибудь зверушка. — Она не продается, — ухмыльнулась Нешана. Но у жабы был свой план. Разумеется, она могла бы избавиться от Любы, получить за нее хорошие деньги, однако она понимала, что пройдут еще пара дней, и о девушке заговорят уже в богатых районах, и цена ее станет куда выше. — Совсем? — усмехнулся мужчина лет тридцати, настолько худой, что кожа на его лице, казалось, обтягивала голый череп без мышц. — Хватит этих игр, сколько стоит ночь с ней? Ты ведь таким товаром торгуешь, а, Нешана? — Я не.! — хотела было воскликнуть Люба, но ее тут же прервал все тот же мужчина-скелет. — А я не с тобой разговариваю, — улыбка тут же исчезла с его лица без следа, будто бы и не было ее. — Будь ты моей рабыней, я бы тебя за такую наглость уже приказал высечь. И не посмотрел бы, что ты красивая. — Она не твоя рабыня, к счастью, — проворчала Нешана и вдруг схватила Любу за руку, крепко сжимая в своей холодной ладони. — Не продается. Все. Нам пора. Оставив позади разочарованные вздохи и едкие насмешки, хозяйка повела девушку прочь, обратно в уютную безопасность и спокойствие бедняцкого района. Люба, правда, едва могла идти сама — от того, что она услышала, ее сердце колотилось как бешеное, а спиной она словно уже чувствовала, как ее хлещут плетью. Не смогла она успокоиться и уже будучи дома, в безопасности. В темноте, разгоняемой лишь лунным светом, пробивающимся сквозь окно, она смотрела на спящую Нилю и прокручивала в голове события этого вечера. Было очевидно, что ни о какой безопасности не может быть и речи. Она поддалась тому же чувству, что разрушило ее прошлую жизнь, променяла возможность действовать на мнимый комфорт, пусть даже теперь он и не был столь ощутимым. Ничего не поменялось в ее жизни с тех пор, как она попала в этот мир — она была во все той же путине серой повседневности и даже не пыталась как-либо это изменить. Она действительно была лишь внучкой своего деда. Но теперь она понимала, что переждать бурю не получится. Сейчас или никогда, она должна своими руками вырвать свою свободу, свое достоинство и честь. Она чувствовала, что должна действовать, возможно впервые по-настоящему в своей жизни. Стараясь не разбудить спящую Нилю, Люба тихо оделась и, мягко ступая, прокралась по узкому коридору в главную комнату. Дверь запиралась на ночь, однако окна здесь были достаточно большими, чтобы выбраться наружу. Девушка аккуратно поставила босую ножку на низенький чайный столик, поднялась и обеими руками вцепилась в деревянный подоконник. Тело ее хоть и было молодым и красивым, но отнюдь не сильным, и огромных усилий ей стоило сейчас подтянуться и сесть на край окна. Оглянувшись назад, Люба рвано вздохнула. Сердце все не переставало шумно ухать в груди, адреналин в крови заставлял ее руки дрожать. Она знала, что бежать будет трудно, что риски велики, однако… Больше быть в чьей-либо тени она не могла. Не хотела. Оттолкнувшись, девушка спрыгнула вниз, на спящую, укутанную в саван густой ночной тьмы улицу. Но лишь стоило ей сделать первый шаг в сторону набережной, как голос, вибрирующий и жуткий, прозвучал у нее за спиной. Люба замерла, словно статуя, а в глазах у нее потемнело от страха. — Значит, решила бежать?