Всё, что не успел

Когда ты мёртв, появляется много времени для размышлений. Больше-то делать нечего. И Олежа думает. Если сильно постараться, тема всегда найдётся. Его любимая — что было бы, будь он жив? Это, конечно, очень пространственный вопрос, наполненный многими "если", "чисто гипотетически", "условно", "при очень удачном стечении обстоятельств" и "невозможно", но Олежа, как самый настоящий мазохист, любит порассуждать, что он сделал бы со своей жизнью. Больше всего ему нравится думать, что стал бы смелее. Взял бы жизнь в свои руки. Не боялся. Не побоялся бы перечить отцу, делать то, что хочет, а не то, что скажут. Признаться... А в чём, собственно, признаваться? И кому? Нет, нет, Олежа понимает, что эта часть мыслей об Антоне, но... Признаются обычно в чувствах. Олежа в такие моменты забредает в самые глубины своего разума и задаёт себе самый ненавистный вопрос: А любил ли он вообще? Что, если просто терпел Звёздочкина и все его чудачества, от Дипломатора до "я мудак, но ты мне помоги"? Что, если просто унижался, распыляя себя на неблагодарность? Любит ли он Антона хотя бы сейчас? Олежа не знает ответов. Но теперь он знает, что смотрел на народного героя слепо, невидяще. После месяцев, проведённых в раздумьях, понимает, как глупо игнорировал все недостатки Антона и все красные флажки. Но может, он и раньше понял? Когда высказал всё в лицо, хлопнул дверью и больше не заговаривал? Может. Это всё равно ничего не изменило — Олежа мёртв, один на один со своими вопросами, а Антон... Чёрт знает, что там Антон. В комнату не заходил, видел его Душнов ноль целых ноль десятых раза. Может, он и вовсе нашёл себе нового помощника, удобного, как Олежа. Тихого, податливого, как Олежа. Который стоит рядом да подвякивает, как Олежа. И его тоже не слышат. Как Олежу. Мысли у Олежи крутятся, крутятся; он всё силится понять, любил он или терпел? Любит или ненавидит? Антон же мудак, сам признавал, когда был слишком усталым для споров, а у Душнова тряслись руки с ватой и перекисью. Эгоистичный, невнимательный, глухой идиот, его ненавидеть должно быть легко. А у Олежи всё не выходит. Выходит только гадать-гадать-гадать и очень стараться не думать "а любил ли Антон?". Так ведь точно из омута своих вопросов не выплывет. Но не думать не получается, когда видит Звёздочкина впервые за долгое время — осунувшегося, с тяжёлыми мешками недосыпа, потухшими солнцами в глазах. Когда замечает плакаты и осознаёт, что герой тоже исчез. Умер. Олежа не хочет размышлять, любил ли его Антон. Понимать, что утащил его за собой, уже тяжело. Душнов на все свои вопрос оправдывается, отплёвывается. Не знаю, не знаю, не знаю. Люблю — не люблю. Терпел — не терпел. Любит — не любит. Он старается заменить все темы размышлений на одну. Кто его убил? Это ведь вопрос поинтереснее, да? Тут не надо мучиться, пытаться разобраться в себе или других. Так легче. Легче не думать о том, что Антон неидеальный, но Олежа всё равно был рядом. Легче не думать о том, что Антону потребовалась его смерть, чтобы всё оставить. Легче забыться, абстрагироваться. Слушать медиумов; они же об этом не скажут, да? Но когда это Олеже так везло, верно? Медиум с неизвестным ему именем подходит к столу, видит учебники. Начинает типичную белиберду про очки. А потом переходит во... что-то. Олежа не дурак, он тут же догадывается, о чём она. "Как слепой глухого вёл"? Очевидно ведь. И тут же требует всё прекратить, кричит. Только бы заставить её замолчать, не рассказывать. Не называть имён, не раскрывать секрет Дипломатора. Не отвечать на Олежины вопросы за него. Он говорит Диме, что пока не готов, но очередная отговорка комом встаёт в горле. А когда будешь готов, спрашивает себя же. Когда, наконец, признаешься? Прекрати, Олежа, хватит молчать. Тебе нужно поговорить. И в тишине пустой комнаты он закрывает лицо руками, чтобы не видеть, шепчет ответы на свои же вопросы. Да, любил. Нет, не терпел. Нет, не унижался. Да. Любит. Всё ещё любит. Теперь Олежа точно знает, что отвечать. Но какой в этом смысл? Его не услышат.