Всё, что не успел

Антон отсчитывает секунды, слушает, как затихают аплодисменты, и только затем выходит. Морщится, когда вновь слышит хлопки, и прячет лицо в поклоне. Вновь считает. Один, два... Прогоняет программу у себя в голове, уверенный в том, что не собьётся. Сегодня всё будет идеально, впрочем, как и всегда. Тринадцать, четырнадцать... Он здесь, на сцене, учитывая все овации, в лучшем случае на десять минут. Если не повезёт, то выйдет больше, может, одиннадцать. Но он Антон Звёздочкин, он снова покажет себя в лучшем своём виде, как и должен, так что не больше десяти, он уверен. На девятнадцатой секунде аплодисменты снова замолкают. На двадцать первой Антон выпрямляется, окидывает быстрым равнодушным взглядом зал и усаживает себя за инструмент. Поправить сидение под себя; удостовериться, что пиджак не мешает движениям. Приготовить ноги для педалей. Антон вытягивает руки, удерживая их над клавишами, и делает глубокий вдох. Фортепиано начинает петь.

***

Эдуард Звёздочкин — известный на всю Россию (и за её пределы) пианист. Неудивительно, что его сына тоже с пелёнок приучали к нотам, клавишам и педалям. Вот только Антон это дурацкое пи-а-ни-но терпеть не мог. И то, как хорошо у него получалось, тоже. В семь лет Антону хотелось играть с дворовой собакой на привязи, бегать с ровесниками и заниматься детскими делами. В семь лет Антон, маленький, крохотный на фоне огромного рояля, должен был играть Моцарта, или Шуберта, или Шопена, или "да какая вообще разница, кого". Он запоминал ноты, не авторов. Выйти на сцену, чётко, размеренно, без единого промаха сыграть очередное ненужное ему произведение и выслушать бурные овации восхищённых его талантом. Чтобы потом выслушать длинную лекцию о каждом его малейшем промахе, любой неудачной ноте или паузе и всех его ошибках от отца. А после вернуться домой и снова учить, учить и учить. Играть Антон ненавидел, музыка вызывала отвращение. Но музыкальную школу он закончил, в консерваторию поступил. А потом случилась авария, и девятнадцатилетнее светило российского фортепианного искусства свою музыкальную карьеру закончил. Наконец-то.

***

Антону двадцать, и за плечами у него только один оконченный курс консерватории, крупная ссора с отцом и полная неспособность сесть за инструмент. Это апрель, вечер, почти перешедший в ночь, но он слышит откуда-то из парка музыку. Скрипка? Какой чудак решил выйти в эти отвратительные холод, темноту и одиночество, чтобы поиграть на скрипке? Но Антон, наверное, тоже чудак, раз идёт на звук. После почти восьми месяцев свободы он решил стереть все свои ненужные знания напрочь: Антон не знает, что это за произведение и кто его автор. Но он знает, что звук скрипки в десять часов на безлюдной улице очень завораживает. Он идёт и идёт, пока не находит то, что искал. Скрипач; тонкая изящная фигура, в апрельскую прохладу обтянутая лёгким пальто. Руки у него длинные, двигаются плавно, аккуратно. Инструмент звучит идеально. Под стать Антону из прошлого. Сам Звёздочкин замирает, очарованный зрелищем, и почти пропускает момент, когда звук стихает. Музыкант, словно почувствовав его взгляд, поворачивается. Золото встречается с синевой; у Антона в голове всё ещё звенит мелодия. Он думает, что скрипка ему нравится намного больше, чем фортепиано.

***

У Олежи маленькая квартирка почти на самой окраине Москвы, вся захламлённая нотами, учебниками и пианино. Олежа на Антоново "пианино" только смотрит странно, но не комментирует. Как-то так пошло среди всех музыкантов, окружающих Антона, что сказать "пианино" — страшный грех. Фортепиано, никак иначе. Антону было всё равно, а после аварии вообще перестал даже пытаться угодить отцу. Пусть ругается за эту несчастную пианину сколько хочет, уже плевать. Олежа только улыбается неловко, упорно продолжая говорить длинное неудобное фор-те-пи-а-но. Антон вообще не хочет смотреть на эти отвратительные клавиши в деревянном подобии гроба; он хочет услышать о скрипке. Что Олежа играл? Почему именно ночью и именно в парке? Где он учится? Кто Олежа вообще такой? И почему так легко пустил Антона в свою квартиру? Играл "Вопрос доверия" Люка, её скрипичную, очевидно, партию. Ночью в парке думается и чувствуется лучше, а ещё там нет соседей. Учится Олежа, оказывается, в той же консерватории, где учился Антон; уже заканчивает первый курс. Олежа? Ну, он скрипач? (Антон на такой размытый неуверенный ответ только усмехается.) Почему отвёл Антона в свою квартиру? Тут Олежа зажимается, складывая в смущении кончики указательных пальцев, и говорит, что видел Антона по телевизору. Знает, кто он такой. Известный на всю страну Антон Звёздочкин, сын Эдуарда Звёздочкина, настоящее дарование фортепианной музыки. Антон фыркает; то, что они оба музыканты, не уберегло бы Олежу, окажись Звёздочкин маньяком. Олежа только улыбается и не комментирует. А затем, после нескольких на удивление не неловких минут тишины, спрашивает. Где наш гений?

***

Олеже оказывается очень легко убедить Антона снова сесть за фортепиано. Но сыграть — это уже другое дело. У Антона белое сливается с чёрным, ноты по листу вообще разбегаются во все стороны, а руки зачем-то начинают дрожать. Антон не может это контролировать. Хочется убежать. В больнице сказали, что неспособность играть может быть последствием травмы головы. Авария случилась, потому что Антон торопился на очередной концерт, и теперь у него какой-то психологический блок на музыку, уверена матушка. Отец ругается, что Антон ленится. А Антон знает, что его просто вконец задолбало это фортепиано. И ноты эти задолбали. И музыка вообще. Его даже не спросили, хочет ли он играть. Его просто поставили перед фактом. А он не хочет. Он ненавидит пианино всей душой. И теперь, наверно, даже его тело сказало ему, что пора бы бросить. От того и бегающие клавиши, сливающиеся ноты и деревянные руки. Но яркому небу чужих глаз он отказать всё же не смог. Сел, поставил ноги на педали. Сглотнул, пытаясь вспомнить, как играть. В голову пришёл момент из детства: Антон всё клал плашмя на клавиши ладони, и они возились, собирая собой каждую грязную ноту, никак не хотели красиво стоять "домиком". И отец тогда сказал ему представить, что под каждой ручкой сидит хомячок, а Антону нужно округлить ладошки, отлепить их от клавиш и не навредить грызунам. Это была большая ответственность. Сейчас Звёздочкин тяжело вздыхает, представляя очередных хомячков, и усиленно смотрит в ноты. Пианино начинает скрипеть. Антон проходит несколько тактов, когда звук снова уплывает от него, а картинка перед глазами растекается в кашу. Он это не контролирует, не контролирует, не контролирует. Как не контролировал своё детство, как не контролировал то, чем он хочет заниматься. Со сдавленным визгом хомячки погибают под его сердито ударившими по клавишам ладонями.

***

Олежа играет ему на скрипке каждый раз, когда Антон просит. То-есть, очень часто. Иногда он меняет скрипку на гитару, и тогда Звёздочкин даже может послушать его пение. Но в самые редкие моменты Олежа тяжело вздыхает и садится за клавиши. Он самоуничижительно посмеивается и уговаривает, что никогда не будет лучше Антона, но всё равно играет. Да, его игра не идеальна, он не чёткий отлаженный механизм, как выкованный отцом Антон. Но под его пальцами даже фортепиано Звёздочкину кажется прекрасным. Олежиной музыкой он, наверное, может наслаждаться вечно. Вот только клавиши — это всегда сделка. Душнов играет ему. Он играет... пытается играть Душнову. Ноты не хотят стоять ровно, он мажет по клавишам, звук отказывается идти правильно. Отказывался, пока однажды рядом не подсел Олежа. Играть в четыре руки было непривычно, странно. Даже с отцом Антон не пытался играть вдвоём. А с Олежей ноты вдруг послушно разбежались по своим местам, клавиши зазвенели, это действительно была музыка. Впервые за почти год Антон контролировал свою игру; впервые за всю свою жизнь он любил фортепиано.

***

Их знакомству четыре месяца, когда Олежа умудряется заболеть в середине августа. Антон не умеет вести домашнее хозяйство и присматривать за больными, но он играет. Много играет. Олежа, завёрнутый в два одеяла, устало и измученно улыбается ему со старого потёртого дивана, освобождённого из нотного плена, и закрывает глаза. Антон приказывает нотам на листе сидеть ровно, клавишам отзываться на его прикосновения, а воображаемым хомячкам под ладонями не шуметь, и играет. Вначале это было трудно — без поддержки Олежиных рук собственные всё норовили пуститься в беспорядочный пляс и начать отыгрывать какую-то белиберду. Антон уговаривал себя, что он всё контролировал, жёстко переставляя пальцы, выбивая из усталых клавиш нужные ноты. Олежа с дивана подбадривал его, не забывая напоминать быть мягче. Теперь, когда странно долгой Олежиной болезни почти две недели, Антон, наконец, контролирует игру. Ноты чёткие и ровные, руки двигаются свободно, музыка действительно кажется музыкой. Олежа радуется за него и предлагает выйти погулять. Звёздочкин боится за него и его непонятную болячку, но Олежа уверяет, что всё будет в порядке. Антон ему верит. Но строго обещает, что это ненадолго, только проветриться и домой. Олежино "проветриться", как оказалось, включает в себя поглаживание каждого уличного кота; Антон, чтобы не перепугать все улицы своими громогласными чихами, к блохастым предусмотрительно не приближается. А потом они встречают бродячую собаку, и к ней Олежа бежит с не меньшим энтузиазмом. И тащит за собой Антона — на собак-то у него аллергии нет. Аллергии нет; строгий наказ отца никогда не трогать животных — есть. Тогда Звёздочкину вспоминается старый пёс из детства, которого он уже почти забыл. Пёс был огромный, угрюмый; трёхлетний Антон подошёл к нему бесстрашно, погладить такую махину хотелось неимоверно. Укус был несильным, но важнее было то, что укушенной оказалась рука. Ладонь. Пёс быстро исчез с заднего двора их дома, а Антону приказали никогда не трогать собак. Теперь Антон смотрит, как спокойно Олежа чешет за ухом старую, облезлую уличную шавку, и тоже тянет руку. Ему двадцать лет, он сам может решать, хочет он трогать собак или нет. Шерсть под рукой странная, не мягкая даже. Но собака его не кусает, трётся мордой о ладонь, и это кажется такой же победой, как игра на фортепиано.

***

Антон восстанавливается в консерватории в секрете от Олежи, задействуя все возможные связи и пользуясь авторитетом отца как только может. Но сияющие глаза определённо того стоят, думает Антон, когда рассказывает новость. Снова влиться в учёбу оказывается трудно; Звёздочкин думает, что ни за что бы не вернулся, если бы не Олежа. С Душновым вообще всё легче; сидеть на скучных предметах, запоминать историю музыки, нудно и долго разговаривать по телефону с отцом и играть. Играть с Олежей вообще одно удовольствие, особенно когда они начинают учить дуэты для скрипки и фортепиано. За три года их знакомства они играют много таких дуэтов, никогда, правда, не выходящих за пределы Олежиной квартиры. Антон вообще вне квартиры играет только по необходимости — в консерватории да на каких-нибудь мелких обязательных концертах. Без Душнова это кажется неправильным. Но вот слушать, как играет Олежа, он ходит постоянно. Репетиции, конкурсы, концерты. Антон приходит везде, обязательно очаровываясь плавными движениями и мягкими аккуратными мелодиями. Однажды, предлагает Антон, они обязательно сыграют дуэтом на публику; Олежа ярко улыбается и кивает. Но сначала, убеждает Душнов, Антон должен сыграть сам, бросить себе вызов и показать не только Олеже, но и другим людям, на что он ещё способен. И как-то уговаривает Звёздочкина записаться на серьёзный конкурс пианистов. Антон вздыхает и действительно записывается, предоставляя Олеже выбор произведения. Шопен, Баллада номер один соль минор. Антон одобряет. И готовится-готовится-готовится, потому что уже через два месяца конкурс, после которого они, наконец, смогут играть вдвоём. Всё хорошо. Пока однажды Антону не звонят с новостью, что Олежу положили в больницу. Критическое состояние; либо операция с большой вероятностью летального исхода, либо мучительная смерть в течение пары месяцев. Олежа закусывает губу и ничего не отвечает врачу, пока Антон нервно жмёт ему ладони. Звёздочкин исправно ходит в больницу, каждый день принося Душнову вкусности и рассказывая о своей подготовке, учёбе и вообще жизни за стенами. Однажды даже приносит скрипку, и Олежа играет ему Балладу Шопена. Всё почти хорошо. Но шестнадцатого июня Олежа рассказывает ему, что согласился на операцию. Это через три дня, во время первого серьёзного за несколько лет выступления Антона. Мы будем сражаться вместе, улыбается ему Олежа. Антон верит только в науку и музыку, но плохое предчувствие ему не нравится.

***

Дорогой Антон. Как-то странно писать письмо человеку, с которым виделся только что. Знаешь, впервые я увидел тебя, когда мне было пять. Это был какой-то концерт по телевизору. Тот мальчик, что неуклюже плюхнулся на стул, заставил аудиторию рассмеяться. Он сел за рояль, слишком большой для него, и когда сыграл первую ноту... он стал объектом моего восхищения. Он играл ноты всех цветов радуги, мелодия его пускалась в пляс. Ты не представляешь, как сильно повлиял на мою жизнь. Ты заставил меня влюбиться в музыку, а затем, когда у меня появился шанс тебя узнать, бросил фортепиано! Ну не жестоко ли? В детстве я перенёс операцию, а потом меня регулярно лечили амбулаторно. После того, как в десятом классе я потерял сознание, я стал постоянно посещать больницу. Проводил там всё больше времени. В школе появлялся всё реже. Я знал, что серьезно болен. Одной ночью, когда я увидел, как плачут мама и папа, я понял, что времени у меня почти не осталось... В тот самый день я побежал вперед. Стал делать, что захочу, чтобы не жалеть ни о чём на небесах. Надел линзы, что так сильно меня пугали, ел самую вредную вкусную еду, не боясь, что заболит живот. Даже отцу пошёл наперекор и выбрал скрипку, а не его компанию. (Впрочем, думаю, он и сам понимал, что из меня наследник никакой.) А затем однажды решил сыграть на улице, даже не думал об этом толком. Все мои мысли были забиты тобой, знаешь? Каково было моё удивление, когда эта самая чудаковатая вещь в моей жизни привела меня к тебе. Ты был не тем, кого я представлял: ты был более пассивным, упрямым, жёстким, насмешливым, голос был у тебя ниже, чем я думал. Да и сам ты оказался гораздо мужественнее. Однако, как я и думал, ты был очень нежным. Помнишь, как мы гладили бродячих собак во время прогулок, и ты всё не хотел от них уходить? Или как приходил на каждый мой концерт? И все те произведения для дуэта, которые искал именно ты? Эй, что скажешь, смог ли я поселиться в твоём сердце? Думаешь, запомнишь хоть немного обо мне? Хоть чуть-чуть?.. Ещё кое-что. Антон Звёздочкин, я тебя люблю. Люблю! Люблю! Люблю! Пожалуйста, будь счастлив. Без меня, но будь. P.S. Я прикладываю к этому письму мои любимые сборники фортепианной музыки. Но знаешь, если ты их не хочешь, можешь просто выбросить.

***

Антон кланяется публике и отсчитывает, сколько секунд понадобится, чтобы овации смолкли. Двадцать четыре. Тридцать одна. Сорок. Его время на сцене теперь составляет ровно десять минут. Он выпрямляется и разворачивается к выходу. Антону не хочется уходить, хочется вернуться за фортепиано и снова играть и играть. Это девятнадцатое июня двадцатого года. Антон уверен, что за пределами сцены нет ничего хорошего.