Любовь повелителя мух

Арсений пришёл в себя ночью на детской площадке. Холод пробирал до костей, заставляя ёжиться и грубо растирать голые плечи. Он стоял недалеко от незнакомых домов в одной футболке и тонких штанах и испуганно оглядывался по сторонам, при этом решительно не мог вспомнить, где находился и кем являлся. Почему-то это не было так уж важно. Его ждали. Его искали. Мужчина не знал, кто, как и не знал, куда ему нужно, но дёрнулся с места и побежал, куда глядели глаза. Не сразу был замечен спрятавший улицу пушистый снег, по которому ступать голыми стопами было неприятно и почти больно, а всё же он находил в себе силы не останавливаться, потому что где-то там, на финишной прямой пути, его ждали. Мозг усиленно пытался выцепить любую мелочь, что помогла бы узнать при встрече нужного человека, но не мог, так что ему оставалось только говорить с самим собой, предполагая и воображая, при этом почти крича, чтобы заглушить жалостливый вой организма. Ему было холодно, страшно и до одури больно двигаться, но он бежал, потому что кто-то там ждал. — Кем ты можешь быть? Я не помню твоё лицо. Ты женщина? Мужчина? Взрослый или ребёнок? Высокий или низкая? Кто ты? Ноги немели, краснея. Влажные отчего-то глаза начинали замерзать и покрываться тонкими льдинками, которые приходилось отдирать от ресниц вручную. — Как ты говоришь? Спокойно или эмоционально? Низкий ли твой голос? Размеренный или взволнованный? Может, скрипучий? Старческий или писклявый? Громкий ли? Есть ли в твоём тоне тепло? Оно бы не помешало. Он перестал чувствовать пальцы и промерз окончательно — единственным горячим местом осталась зиявшая кровавая дыра в левой части груди, к которой Арсений приложил ладони, чтобы хоть немного согреться. Думать о боли казалось бессмысленным, потому что холод убьёт его быстрее, так что он продолжал двигаться, меняя бег на шаг. Сил оставалось всё меньше. Его не просто ждали. Тот человек, которого всё никак не удавалось вспомнить, точно его согреет — это было известно наверняка. — Есть ли запах, характерный для тебя? Нет? Тогда пахни лидокаином и воздухом из обогревателя. Первыми рассветными лучами и дрожью облегчения. Как задутая свеча, первоцветы или овсянка. Пахни перекисью на шипящей ране, зелёнкой и свежей клубникой. Как простоявшее целую ночь без пробки красное вино или в пятый раз прочитанная книга. Улыбкой, от которой сводит скулы, и поцелуем, забравшим последний выдох. Пахни, как смерть, как жизнь, как жизнь после смерти и… любовь. Ноги подкосились — мужчина упал лицом в снег, отбросив комичную тень, и разрешил себе заплакать от бессилия, запрещая при этом сдаваться. Он полз, насильно протаскивая себя вперёд и собирая растаявшую под животом воду без того влажной футболкой. Мычал от боли в продрогших запястьях, а всё равно двигался в сторону цели, даже не зная, правильно ли выбрал направление. Но его ведь ждали, искали. Значит, нашли бы — стоило только немного помочь. Преодолеть лишний метр, два, пять… — Спаси меня, — перешёл он на шёпот, отчаянно вглядываясь в темноту улицы, но никого в той не находя. — Отогрей, вылечи, заботься… — силы закончились, он опустил голову, лбом упираясь в ледяной белый пух, и вытянул руку вперёд — вдруг это помогло бы. Вдруг нужно было просто усиленно тянуться — и тогда его отыщут. Слёзы тоже были холодным и застывали на нижнем веке, даже не успевая скатиться до щёк. Ему ведь не нужно, чтобы его грели и лечили. Было бы хорошо, но от человека, к которому тело так рвалось, требовалось другое: глубже, тоньше, сильнее и объёмнее. Прежде, чем потерять сознание, мужчина успел выкрикнуть слова так громко, чтобы слышал весь мир. — Люби меня! Арсений вскрикнул, открыл глаза и сел на кровати. Дышать было всё ещё тяжело, пальцы по-прежнему не сгибались. Вокруг — незнакомая комната, в углу которой, у шкафа, возился невысокий мужчина, что, заслышав его крик, обернулся с ласковой, но донельзя измученной улыбкой: — Кошмар приснился? — тот оглянулся на соседнюю стену, где висели часы, и усмехнулся по-простому. — А всё равно просыпаешься, как по будильнику, в одно и то же время. Удивительно. — Кто Вы? — поддаваясь приступу паники, усиленному сном, он подорвался к двери, но его поймали за запястье и насильно усадили обратно на кровать. Девственно чистая голова пришла в работу и заметила, что её обокрали — ничего и никого не нашлось. Пустота. Только остаточная, слабая боль в груди, где на самом деле не оказалось никакой дыры или раны. Внешне — уж точно. — И кто я? Пока другой человек тяжело вздыхал, доставал непонятные бумаги из того же шкафа и усаживался прямо на пол у его ног, мозг бил тревогу. Что-то шло не так. Неправильно. Должно было быть иначе. Свет из окна падал не под тем углом, смотрели на него не с той эмоцией, ткань футболки давала коже странное ощущение. Словом, всё, что окружало, определялось как чужеродное, хотя сравнивать было не с чем. Пусть сам этого не знал, но актёр просыпался с установкой «это неправильно» уже шестой круг подряд. Привыкал к сожителю, слонялся по дому, ожидая, пока тот вернётся вечером с репетиций в театре, ворчал на растворимый кофе, потому что в чужом доме не имелось кофеварки. И «чужой» — не столько оборот речи, сколько его собственное определение. Дом казался неродным. Но он понятия не имел, почему так происходило и что можно было сделать — из раза в раз выбегал в коридор, намереваясь скрыться, вернуться туда, где чувствовал бы себя на своём месте, даже пытался драться с другом и проигрывал. Круг за кругом слушал, кем являлся «в прошлой жизни», где временно жил и как сильно его любила жена, которая так и не нашла повода навестить, и не мог поверить в сказанное до конца из-за этого зудящего под коробкой черепа «неправильно». Серёжа стоически выносил необходимость заново проговаривать одни и те же вещи, успокаивать и отвечать на вопросы, ловить у входной двери и заламывать лучшему другу руки, чтобы ему дали возможность всё объяснить, потому что, ну, а как больного искать потом на улочках Петербурга? А всё ж это было слишком тяжело. Изначально не предполагалась необходимость перестраивать свою жизнь под чужой режим — так, чтобы не запирать Арсения в квартире на время работы, чтобы быть рядом с тем, кто в этом нуждался больше коллег. Привычный мир не был пластичен достаточно, а потому трещал и рвался, претерпевая изменения. Серёжа держался и боролся, пока в конце второй недели не сдался отчаянию, осев на пол у ног близкого когда-то человека: — И как он только справлялся так долго… — прошептал себе под нос и принялся раскладывать фотографии в логичном порядке — так, чтобы хоть немного упростить себе задачу, откладывая в сторону те снимки, на которых присутствовала Алёна. Упоминать ту было бессмысленно — только множить общую безнадёгу. — Кто «он»? — зацепился Арсений, вспомнив собственные слова из сна. — О ком речь? — О человеке, который заботился о тебе до меня. — Вы расскажете мне про него? — Нет. Прости, это причинит тебе боль. До выхода на работу полчаса, так что я успею обозначить лишь самое важное. «Мне и так больно», — дёрнулся он и завернулся в одеяло несмотря на жару в комнате. В реальном мире было лето, пока внутри него морозила зима. «Как ни мерзко это признавать, понимаю теперь, почему можно и нужно говорить не всё. Я ведь совру, а он не узнает. Но лучше так, чем ждать женщину, которая вряд ли вернётся, или тянуться к тому, кто держал рядом насильно», — снова тяжело вздохнул Серёжа, приступая к рассказу, что на шестой раз начал ненавидеть. И стараясь не думать, что его нервов не хватит на то, чтобы провести так оставшуюся жизнь. Нужна была помощь, которую, нынче бывшая, жена лучшего друга оказывать не стала, скрывшись из виду. Возвращать несчастного неадекватному психу, считавшему себя влюблённым, казалось и вовсе чем-то похуже предательства.

***

Полутора сутками ранее. К полуночи Катя устала ждать мужа у остывшего ужина, на приготовление которого еле собрала силы после работы, и, больше волнуясь, чем праведно гневаясь, направилась в клинику — благо, идти было недалеко. На свежем ночном воздухе, позволявшем немного отдохнуть от дневного пекла, голова очистилась от недовольства вовсе. — Милый, извини, что отрываю от… — не найдя секретаршу, она прошла сразу в кабинет, но вместо какого-то внезапного позднего клиента нашла тишину. Дима сидел за столом, сложив руки на груди, и пялился в чёрный экран телефона. — У тебя всё хорошо? — Привет. Да, — механически ответил тот, а потом поднял глаза на настенные часы и покачал головой. — Нет. Женщина приземлилась на кушетку и болтала ногами, не задавая вопросов, — ждала, пока супруг заговорит сам. На это ушло бесконечно много времени. — Они не пришли на приём. — Кто? — Антон со своим бедолагой. Должен быть плановый осмотр: на диагностику направить, рефлексы проверить… А их нет. Об опоздании меня не предупредили, — врач снял очки и потёр наверняка уставшую от нагрузки переносицу. — Такое раньше бывало? — не составило труда моментально перенять чужое волнение. Катя заёрзала на месте, не понимая, как могла помочь и могла ли. — Никогда. Я подумал, что их что-то задержало, так что вот, жду. Прости, что так поздно не… — Не надо, — она выставила руку вперёд, пресекая ненужные извинения. После стольких лет брака пустые слова были ни к чему. — У Арсения уже есть опекун, знаешь ли. Не твоя работа за него волноваться. Покачав головой, мужчина помахал ей телефоном и нахмурился больше, чем делал обычно: — Опекун не отвечает на звонки. — Что-то случилось, — проконстатировала она. — Что-то случилось, — эхом кивнули ей. — И почему мы ещё тут, ждём у моря погоды, а не долбимся к Антоше в дверь? Адрес имеется? Муж улыбнулся слабо её «мы» и вытянул из ящика стола металлическую связку: — Даже ключи есть. Но как-то неправильно бить тревогу толком без повода… — У тебя чуйка на такие вещи, — Катя встала и, подхватив сумку, направилась к двери. — На моей памяти «просто так» ты не волнуешься, так что пойдём разбираться. — Любимая, ну, не тащить же тебя среди ночи… — на неё подняли полные нежной вины глаза. — «В горе и радости», помнишь? — улыбнулась она, утыкаясь в телефон. — Диктуй координаты. Я вызываю такси. Это и её друзья тоже. А друзей в беде не бросают. Дверь им открыл гладковыбритый, но невообразимо замученный парень — синяки были такие, что почти оттеняли яркие зелёные глаза, делая те скорее серыми. В однокомнатной квартире было подозрительно пусто. — Что вы тут делаете? — растерянно сказал тот, часто моргая, чтобы привыкнуть к свету, лившемуся с лестничной клетки. Зря они боялись, что разбудят — вряд ли Антон вообще спал последние несколько дней. — Где Арсюша? — вместо объяснений женщина решительно прошагала на кухню, таща за собой внезапно сникшего мужа. Эти двое явно знали что-то, неведомое ей, и поняли друг друга, лишь раз переглянувшись. На столе валялись огромные банки с лекарствами, документы и пачка сигарет, видимо, так и не использованная, потому что запаха табака не наблюдалось. Хозяин помещения прошёл следом и почти упал на стул, закрыв лицо руками. — Полагаю, в Питере, — откликнулся Дима, садясь с тем рядом и скорее утверждая, чем спрашивая. — Его забрали, — молодой человек почти выл интонацией, да так, что сжималось сердце, а затем упал на плечо друга, позволив гладить себя по голове. Сбивчиво, упуская детали, медик кратко объяснил ситуацию, о которой молчал раньше, дабы не рушить образ чужих романтичных отношений. Слушать было страшно, но не потому, что какие-то вещи выходили за рамки законного, а потому, что итог, имевшийся теперь, был разумеющимся, логичным. Пусть и не менее болезненным от этого. Катя молча впитывала новую информацию, прислонившись бёдрами к плите, и не подавала никаких ответных сигналов. Закончив рассказ, супруг, до этого отдававший всё внимание содрогавшемуся мальчишке, поднял на неё извиняющийся взгляд — боялся осуждения, на которое она, конечно, имела право. Но раньше, чем женщина успела того успокоить, голос подал Антон. — Я не могу без него, Дим. Мир просто остановился и… — Ты попытался. Не получилось, — не переставая размеренно оглаживать мягкие кудри, проговорил мужчина. — Давай просто порадуемся, что шанс был — мало кому так везёт. И всё ж лучше отстать — дело почти подсудное, сам знаешь. — Они уехали с одним паспортом и телефоном, всё остальное — тут, дома. Мне бы просто знать, что Арс в порядке. — Тогда у тебя ведь есть повод ещё с ним увидеться, нет? — задумчиво начала женщина. — Попроси его друга писать хотя бы раз в несколько месяцев. Документы, лекарства передай. Давно всё случилось? Врач покачал головой, мол, «не давай ему надежду», на что она только поморщилась: «кроме надежды у него ничего нет». — Две недели назад. Уехали они, понимаешь? Совсем, — тихо заскулил влюблённый снова, утыкаясь в крепкое дружеское плечо. — Где же теперь их искать? Да и врежет мне Сергей, если я ближе, чем на километр подойду. И будет, кстати, прав. Повисла пауза. Супруги переговаривались одними глазами: спорили, выясняли отношения, пререкались, потому что столкнулись две позиции — «бороться за любовь нужно до конца» и «лучше лишний раз не рисковать, чтобы не сделать хуже». Катя упорно стояла на своём, ведь чётко видела, как больной, даже не имея памяти, не зная полной картины, тянулся к спасителю вполне добровольно, не из страха остаться одному. Оба они понимали, что тот чувствовал, хотя толком это не обсуждали за ненадобностью. Дима помнил разговор наедине, она — нежные, смущённые взгляды, что Арсений бросал на парня, когда тот не видел, а потому уговорить мужа перейти на свою сторону удалось буквально в течение получаса молчаливых переглядок. Ещё полчаса пара потратила на поиски решения сложившейся проблемы, пока мужчину вдруг не осенило. — Так, ты сам же сказал, что телефон взяли. Умный, вроде, малый, а так медленно соображаешь! Отследить его можно? Пустые кратеры, оставшиеся от радужек, постепенно наполнялись цветом и жизнью — Антон начинал верить их убеждённости в то, что дело ещё не проиграно. — Да и кого вообще можно напугать сломанным носом? — поддакнула она, улыбаясь. — Лично вправлю, когда вернёшься в Воронеж. У меня муж — врач, я и не такое могу. Робкий смешок был ей ответом. Молодой человек смотрел поочерёдно то на неё, то на друга так, словно не верил собственным ушам: — Знаете, а ведь вы не должны потворствовать моему безумию. — Я бы и не стал, если б не был уверен, что только ты можешь нормально позаботиться об этом несчастном. Катя улыбнулась ещё ярче, когда мальчик, утерев так и не скатившиеся слёзы, помчался в соседнюю комнату к ноутбуку — брать билеты в самый серый город страны. Её притянул в объятия поднявшийся на ноги муж: — Не знаю, чем заслужил такую потрясающую женщину, но спасибо за поддержку. Просто спасибо. — Пожалуйста, — шепнула она и оставила короткий поцелуй на родной щеке. — Не только ведь мы имеем право на счастье. Хочется верить, что эти двое справятся сами, иначе мне придётся ехать следом и вправлять мозг ещё и его величеству актёру. — Я говорил сегодня, как сильно тебя люблю? — усмехнулся Дима, прижимая её крепче. — Да, но никто не мешает тебе повторить.

***

— Точно не хочешь пойти со мной? Это ведь и твои коллеги тоже, — Серёжа не оставлял надежд вытащить подопечного на пьянку, подобные которой раньше были основной составляющей их образа жизни, тем же вечером, чтобы не испытывать вину за то, что опять того бросил одного в пустой квартире. Друг упирался всеми правдами и неправдами и согласился выйти только до магазина, потому что в холодильнике кончились продукты. — Точно. Мы оба понимаем, что мне нечего там делать. Я не помню всех этих людей. Арсений вёз тележку по супермаркету за своим провожатым и мужественно глушил внутренний настойчивый рык мозга, повторявшего «неправильно». К этому слову теперь относилось всё — и квартира, где он проснулся, и разговоры, и неконтролируемые чувства, что лились из него рекой, из боли и непонятного отчаяния трансформировавшиеся в пассивную агрессию. Мир был какой-то не такой, сломанный, исковерканный, с пустым местом в самом центре. Резко единственный знакомый остановился, вперившись гневным взглядом в человека, который стоял в нескольких метрах от них. Высокий, угловатый, в ярко-красном спортивном костюме, тот обнимал длинными руками пластиковую папку и смотрел прямо на него так отчаянно и открыто, словно они были знакомы. Внимание привлекли поблёскивающие при свете ламп многочисленные кольца, усеявшие тонкие пальцы — и он поймал себя на мысли, что посчитал это красивым. — Стой тут, сейчас вернусь, — бросил за плечо Серёжа и пошёл к неизвестному. Не нужно было слышать, о чём те переговаривались, потому что жесты и взгляды говорили чуть ли не громче. Друг злился и указывал в сторону выхода. Парень пытался всучить тому папку и очень о чём-то просил, иногда косясь на него. Удивительно, как быстро менялось выражение худого лица — от грустного и просящего до нежного, очарованного. «Ты знаешь меня» стучало в висках, пока Арсений не понял, что буквально ощущает собственный пульс, участившийся то ли от волнения и непонимания, то ли от чего-то ещё. Двое всё спорили, пока его сердце ускоряло бег с каждой секундой. Память была пуста, а всё же тело реагировало на незнакомца чуть ли не радостным визгом. «Я тоже тебя знаю. Я хочу, чтобы ты был здесь». Несколько минут спустя его «опекун» с тяжёлым вздохом сделал пару шагов вбок, уступив дорогу. К нему приблизился молодой человек, остановившийся на расстоянии метра, словно подойти вплотную было сущей пыткой. — Привет, — тот виновато улыбнулся, не сводя с него преданных зелёных глаз. Он только кивнул. — Ты не знаешь меня, но, пожалуйста, скажи, что всё в порядке. Что теперь ты счастлив. Мужчина не знал, что ответить, но почему-то не находил внутри сил солгать. Ведь не всё было в порядке, но объяснить это себе, а уж тем более постороннему, он не мог. А потому молчал, жадно вглядываясь в эмоции чужого лица. Там была и нежность, и скорбь, и неописуемая боль, смешавшаяся с искренним счастьем. Парень чувствовал всё и сразу, просто смотря на него, однако не делал больше ни шага навстречу. Затем, как-то понимающе, но грустно улыбнувшись, тот развернулся и направился к выходу. Арсений слышал, как к нему вернулся друг и что-то говорил, хотя не воспринимал больше звуки окружающего мира, мысленно провожая удалявшийся силуэт. Всё нутро кричало и билось о рёбра, заставляя его мелко дрожать от того, что понять было невозможно. — Прости меня, — шепнул он в растерянные карие глаза, забрал из крепких рук всё ту же папку, подорвался к раздвижным дверям, прямо как во сне, только уже без снега и страха. И знал, что, даже уходя, его ждали, потому на улице повысил голос, насколько вообще позволяли голосовые связки. — Стой! На него обернулись со всей готовностью. Тот, другой, тоже верил, что будет окликнут. Ждал этого: — Что такое? «Я ведь тебя искал, да? Подсознанием, душой, сердцем — тебя. Ты — моё «правильно», разве нет?» — он взял секунду, чтобы отдышаться после бега, и вложил во взгляд всю мольбу, которую отыскал внутри. — Забери меня. — Ты… — парень растерял слова и с надеждой заметался зрачками по его глазам, носу, губам, словно не мог уложить в голове услышанное, — хочешь пойти со мной? Добровольно? — Хочу, — уверенно кивнул Арсений, улыбаясь и даже не пытаясь скрыть, как болезненно открытая рана в груди плевалась кровью, потому что чувствовал — у второго была точно такая, на том же месте. — Верни меня домой. «…и люби» — договорил внутренний голос то, что и так поняли почему-то оба.