Любовь повелителя мух

Той же ночью постельного белья на диване не оказалось — его ненавязчиво пригласили в кровать, пусть Антон и остался на привычном расстоянии, пару раз только заботливо поправил одеяло — Арсению хватило и этого. Мелкими шажками парень привыкал к нему обратно — значительно медленнее, чем это делал он сам, с каждой секундой, с каждым словом прикипая к своему человеку, как рис, который забыли помешать в кастрюле. Примерно так же и сгорал от невозможности лишний раз прикоснуться, чтобы не причинить дискомфорт, терпеливо ожидая, пока чужая внутренняя, такая очевидная, тяга станет внешней. Пролежал рядом мужчина не больше часа, тихонько царапая предплечье, чтобы не выключиться, и сбежал к кофеварке, как только второй уснул. Больше всего ему хотелось тогда притянуть того в объятья и упасть в сон, но упорство брало верх над низменными слабостями — и он закрыл глаза, лишь убедившись, что поставил таймер на двадцать минут. Сидячее положение, в котором актёр позволил себе немного расслабиться, тоже не предполагало настоящего засыпания. И, опять же, дискомфорт стоически был вынесен во благо перспективы пробыть ещё хоть день самим собой. Правдами и неправдами наутро удалось уговорить Антона работать на диване, расположив ноутбук на километровых коленях, чтобы быть чуть поближе, при этом всё ещё оставаясь непростительно далеко. На него, казалось, толком не обращали внимания, зарывшись в документы, тогда как на деле периодически нечитаемо посматривали — и оставалось лишь гадать, что же происходило в кудрявой голове. Ближе к вечеру, что из-за позднего заката можно было отследить только по часам, парень резко снял наушники и ткнул его в плечо, привлекая внимание: — Не расскажешь, что Дима в итоге предположил по поводу улучшений? Они временные или шанс наконец появился? — У тебя ушло больше суток на то, чтобы вспомнить об этом вопросе? — поднял бровь он, лихорадочно прикидывая, как солгать и не быть пойманным. — Не похоже на заинтересованность. — Нет, я просто вдруг посчитал, сколько ты уже… ты. Четвёртый день ведь идёт, такого давно не бывало. — Будем надеяться, что у нас ещё столько же. На сегодня с делами покончено? — Вроде бы. И всё же ты не… Оборвав собеседника на полуслове, Арсений поднялся и протянул руку в пригласительном жесте: — Отлично. Пойдём, хочу проветриться. Видимо, моё… как ты в поезде сказал? «Желание побегать»? Берет своё, короче. Благо, ему покорились. В качестве отмазки ничего стоящего и убедительного придумать всё равно не удалось. Температура на улице была благодатная — идеальное сочетание южного летнего тепла и вечерней прохлады. Проходя через детскую площадку в неизвестном ему направлении, они оба покосились на группу школьников, куривших, судя по едкому запаху, что-то отвратительно дешёвое, и пока сам он поглядывал на детей с осуждением, его сопровождение поморщилось от чего-то, близкого к зависти. «Не знал, что ты зависимый. Раз так, то почему я ни разу за наше время не видел тебя с палочкой смерти в зубах? И зачем ты вообще мучаешься, раз хочешь…» — не размениваясь на уточнения, Арсений резко остановился и широкими шагами направился к неизвестным. — Молодые люди, простите за беспокойство… — начал он, обращаясь к самой старшей девушке в компании, надеясь на её адекватность. Остальные смутились, ожидая, видимо, нападок со стороны взрослого, и стыдливо спрятали взгляды. — Нет-нет, милые, я не ругаться подошёл, а стрельнуть сигаретку. Поделитесь? Выбранная цель засуетилась, торопливо вытаскивая маленькими ручками пачку из сумочки, и протянула ему запрошенную вещь. А затем и зажигалку. Мужчина завис на секунду, прикидывая, как поджечь табак так, чтобы тот не дотлел, пока они отойдут на безопасное расстояние, на что незнакомка, кокетливо улыбнувшись, вложила предмет в его ладонь и принялась накручивать прядь волос на палец: — Забирайте, дядь. У меня ещё есть, не жалко. — Спасибо, принцесса, — улыбнулся он, проглатывая отвращение, вызванное откровенностью флирта, который совершенно не шёл юной особе. Она была младше него минимум лет на двадцать. — Выручила. Раньше, чем та успела перейти в наступление, актёр развернулся на пятках и возвратился к парню, терпеливо ожидавшему в стороне со скрещенными на груди руками. — Ну и зачем? Мы же оба не курим, а ты бедных подростков ограбил. Подхватив Антона под локоть, он направился в дальний угол двора, к разбитому фонарю — туда, где было настолько темно, что они могли потеряться в метре друг от друга. — Я-то — уж точно. Последние лет пятнадцать, а ты как давно бросил? — «Даже не пытайся отнекиваться, у тебя всё на лице написано». — Месяца три назад, — за ним следовали, не сопротивляясь, и только осматривали с недоумением. — Почему? Здоровье? — «Только не говори, что в нашей паре сразу двое больных — это было бы очень несправедливо». Антон остановился как раз там, где ему было нужно, как-то уж слишком виновато упёрся глазами в асфальт, как бы решая, говорить ли правду. И откликнулся только после продолжительной паузы: — Тебе не нравится, как сигареты выглядят в моих губах. В горле встал новый комок отвращения, на этот раз — к себе самому. Сколько ещё ограничений парень принял ради него? Сколько грубых формулировок выслушал? «Ничего. Теперь у меня есть возможность исправить прежние ошибки». Кивнув, Арсений чиркнул подаренной зажигалкой, затянулся и, привстав на носочки, чтобы выровнять разницу в росте, приблизился к собеседнику, который, удивившись, машинально приоткрыл рот и распахнул пошире веки. Всё, как и было рассчитано. Собранная информация начала окупаться. Он выдохнул дым прямо в чужие лёгкие, замерев на опасном расстоянии от поцелуя. Оцепенев, Антон жадно втянул в себя колючий серый смог и позволил провернуть действие ещё несколько раз, податливостью отвлекая от мерзкого вкуса. «Не такого мерзкого, как я, раз диктовал варварские условия», — злобно скрипело подсознание. Когда палочка была скурена почти до фильтра, второй отступил назад, растерянно копаясь в его глазах: — Что ты делаешь? — Это называется «цыганочка», — невинно ухмыльнулся Арсений и опустился обратно на стопу. — Зачем? — и раньше, чем было запрошено пояснение, молодой человек договорил тише: — Зачем меня мучить? — Почему мои действия опять не воспринимаются как искренние, а? — бычок был отправлен трёхочковым броском в ближайшую урну. Тело вдруг задрожало в возмущении. — Вижу, что ты хочешь чего-то — помогаю тебе это получить, — запала хватило только на часть претензии, потому он тоже сник, ответно ковыряясь в расширенных зрачках. — Будь то сигарета или я сам. — Потому что раньше ты так не делал. — Думаешь? — весь настрой на романтику испарился, уступая место желанию выговорить разочарование до конца. — Или это воспринималось иначе из-за того, что я знал не всё? Разве не было ничего подобного с моей стороны, что ты упорно отрицал или трактовал не так, как нужно? Разве я изменился как-то с прошлой нашей встречи? На него смотрели сначала почти зло, в то время как слова укладывались в сознании, затем взгляд стал потерянным, несмелым, пока не приобрёл осмысленность, плавно перетёкшую в трепетность. Как будто бы до Антона только в тот момент наконец дошло, что мужчина, которого увезли в Питер, и мужчина, которого вернули домой, — это один человек. Всё такой же напуганный, просто теперь чуть более уверенный в собственных чувствах и том, что требовалось делать. Вернувшись в прежнее положение, его вдруг притянули к груди и мягко обняли, утыкаясь носом в волосы: — Я люблю тебя. Это звучало так естественно, привычно, «правильно», что язвительность отступила — он обвил руками хрупкую талию, прижимаясь ближе и переходя на шёпот: — Хорошо. Тогда верь мне. Вместо словесной реакции Антон отстранился и, переплетя с ним пальцы, потянул дальше. Они ведь выбрались погулять, а не выяснять отношения, тогда как выяснить всё окончательно тоже бы не помешало.

***

К темноте они добрели до уютного и, что удивительно для Воронежа, осовремененного парка, где и по набережной прошлись, и на пирсе посидели, а Арсению всё было мало — хотелось активного, интересного действия, но ничто конкретное ни на ум не приходило, ни на глаза не попадалось. Из маленьких радостей была лишь чуть влажная рука в ладони, что он отпускал, как только появлялись поблизости люди, но что не отпускала его. Так и шли — «я не с ним» и «он со мной, и что?». Мужчину грела мысль, что он не столько стеснялся своего сопровождения, сколько понимал их неуместность, неорганичность в окружающих обстоятельствах. Для комфортного существования требовалась другая страна, с более терпимыми взглядами, или, на худой конец, город побольше. Например, … — А ты же переедешь со мной в Питер, когда память вернётся? — бросил за спину непринуждённо, хотя и ответ откуда-то заранее знал, и реакцию мог предугадать. А всё же риск — дело благородное. — Зачем? — шедший чуть поодаль парень притормозил и натянул их руки, как канат. «Так тебя смущает не «когда»? На том спасибо». Пришлось повернуть голову, признавая необходимость снова говорить — если болтал о пустом актёр с удовольствием, то серьёзные темы его порядком выматывали. — В театр вернусь. Думаю, ты не станешь спорить, что тут возможностей меньше? Да и работать вдвоём поприятнее будет — страшно подумать, сколько денег на меня уже… — Арс, — спутник нахмурился и сделал к нему широкий шаг, — я вполне могу нас обеспечивать. Если тебе что-то нужно… — Мне нужно перестать быть содержанкой. И нужен при этом ты поблизости. Поскольку выбор мне делать не хочется, можно просто перетащить твою удалённую работу в другие полтора метра квартиры, — он создал из пустоты, из ничего абсолютную решимость и бесцеремонно обрушил её в зелёные глаза, упершись взглядом. И добавил финальный аргумент больше для себя, напоминая, с какой мысли вообще начал: — А ещё там не нужно будет делать вид, что мы держимся за руки по-дружески, потому что, прости, это детский сад. Какое-то время Антон очень задумчиво на него смотрел, будто взвешивал все «за» и «против», но в итоге выдал не ответ, а новый вопрос: — Выбор… А если всё же придётся его делать? Если я не пойду за тобой? Если бы мужчина был ковром, то смело мог бы сказать, что всего одной фразой его вынесли на воздух, подвесили, избили и оставили выцветать под ярким, давно скрывшемся на деле, солнцем. Ведь как за ним могли не пойти? Караулить у дома зимой несколько недель, чёрт знает сколько выхаживать, не имея надежды на излечение, отпустить самое дорогое, потому что действительно «дорогое», и вернуть обратно, потому что всё же «самое» — это приемлемый уровень жертвенности и фанатичности, а сменить стены — уже перебор? Почему? Как? Он метался глазами по углам чужой фигуры и остальной улицы, открывал-закрывал рот, не находя сил ни принять сказанное, ни сопротивляться. Просто стоял, пока не ослабли пальцы, выпустившие тепло и безжизненно вернувшиеся к шву на джинсах. — Пойми, это ведь не игры. Это всё очень серьёзно, и… — поняв его реакцию, попытался объясниться парень. Мозг, вдруг начавший больно давить на голову изнутри, схватился одновременно за слово «игры» и за небольшую палатку с яркими флажками, оружием и мишенями в нескольких метрах от них. — Хочу игрушку. Не дожидаясь ответа, он подорвался с места и почти побежал к явно скучавшей невысокой девушке. «Мне нужно переключиться. Срочно. Пока организм не сделал это в бодрствующем режиме, пока не начались провалы. Переключиться на лёгкое и весёлое, не заставляющее сердце разрываться на…» — безуспешно пытаясь выплыть из океана мыслей, мужчина почти впечатался в незнакомку и виновато улыбнулся от уха до уха, словно никого и никогда не был рад видеть так, как её: — Добрый вечер, милая леди. Разрешите представиться, — протянул раскрытую ладонь, — Арсений. Та вмиг просияла и отзеркалила жест в таком же приступе дружелюбия. «Что ты делаешь? Зачем? Зачем тебе это?» — рычало подсознание и сразу же получало отклик от себя же: «Нужно сменить фокус. Новые люди — это всегда хорошо». «Это женщина. А у тебя раньше с ними были проблемы, лучше не надо опять лезть…» — не унималось, но снова отвечало: «А теперь у меня проблема с парнями. Нет, с одним конкретным. Заткнись и дай мне вернуться в равновесие, пока мы не пустили по наклонной всю гениальную задумку со сном». — Мур. Очень приятно, — послышалось снизу робкое. — Как, простите? — Мур, — вежливо повторила девушка. — Сокращение от фамилии. И давай на «ты», раз в лицо уже знаем друг друга, — его мимика потеряла радость от понимания, что в этом городе имелось больше знакомых незнакомцев, чем казалось изначально. Паузу поспешила заполнить собеседница, всплескивая руками и чуть посмеиваясь. — Надо же! Больше месяца подходишь, а впервые решил имя узнать. — Мы виделись ранее? Светлое намерение неумолимо гасло и почти погибло в момент, когда подоспел парень, не успевший начать что-то объяснять — чужую функцию взяла на себя работница тира: — Конечно. Ты из раза в раз ловишь меня перед самым закрытием и, чтобы я сжалилась, делаешь комплимент моим глазам, — та согнула пальцы, имитируя кавычки, — «таким же глубоким, как река Воронеж», которая, я узнавала, всего десять метров в глубину! — умилительной была её манера очень быстро говорить, что придавала словам по-детски обиженный тон, не имевший ничего общего с настоящей обидой. Она перевела взгляд на его двухметрового компаньона, не подходившего вплотную, который осуждающе качал головой. Загадкой оставалось, в чью сторону была направлена эмоция. — А твой молодой человек постоянно выигрывает. Меткий, зараза, как… — Я ему не… — Антон решительно шагнул к ним и был остановлен прикосновением к солнечному сплетению. Мужчина услышал из сказанного Мур достаточно, чтобы понять — они оказались в безопасной зоне, прятаться было не от кого — значит, нежность во взгляде можно не скрывать. А ещё — так уже было, и следовало пойти по другому сценарию. — Научишь стрелять, меткий ты мой? — Родной, это не так быстро делается, — виновато начал пасовать второй. Но то ли девушке и правда было невыразимо скучно, то ли сама по себе она была лёгкая на подъём, то ли ретроградная Венера была на их стороне — не понятно, но та вдруг подвела клиентов за локти поближе, выдала Арсению пневматическое оружие и баночку пластиковых пуль. — Так, мальчики, вы, вроде, хорошие люди, не впервые видимся, — новая знакомая принялась стягивать рабочую одежду, убирая её куда-то под стойку, — а я чертовски хочу кофею — с самого утра на ногах, представляете? Вы пока учитесь, вернусь скоро, ладно? Раньше, чем оба сообразили, что происходило, та уже развернулась и, забавно-торопливо перебирая ногами, направилась к цели. Молодой человек очнулся от ступора первым и повысил голос, чтобы докричаться: — Мур, стой! — она притормозила и, покоряясь зовущему жесту тонких пальцев, замельтешила обратно. Когда они встретились на середине пути, Антон протянул пятитысячную купюру. — За аренду тира. — Ой, у меня столько сдачи не будет… — Вот и хорошо, — кивнула кудрявая голова, на мужчину повернулась сначала яркая улыбка, а затем остальное красивое лицо. — Лучше возьми себе кофе повкуснее. К нему вернулись в более добром расположении духа и начали молча поправлять позу стрелка. Мозг же, переключившийся всего-то на эти жалкие десять минут нежной благодарности с усиленного самоуничтожения, вернулся к прежнему разговору и стал ускоренно его прокручивать. Вот, плеч касались горячие руки, меняя угол — «А если всё же придётся делать выбор?». Вот, бедра ставили полубоком, вызывая мурашки — «Если я не пойду за тобой?». Его указательный палец поставили на спусковой крючок, но ладонь не убирали и не отстранялись, оставаясь до неприличного близко — «Это не игры». Он вздохнул и сдался — либо они договорят, либо у головы будет внеплановая перезагрузка, либо Арсений просто съест себя изнутри. — Я с тобой не играю, слышишь? — Слышу, — прошептал парень в ухо. — Сосредоточься. — Не могу, — пусть тот сам угадает, про близость ли он говорил или про недопонятость. — У меня слишком мало времени с тобой, чтобы упускать важные вещи. Потому что потом… — замолчал, подбирая слово, но язык отказался помогать и перестал шевелиться вовсе. — «Сон есть малая смерть»? — тихо усмехнулись рядом. Память выдала «код красный» и взяла паузу на вытаскивание из своих недр нужных знаний, коих не было ещё утром. «Я же читал эту книгу. Точно читал. Значит, могу попробовать…» — в голове раздался щелчок, как у микроволновки: — Страх. У Френка Герберта был страх . «Правильно ведь? Скажи, что правильно. Я её читал — политика, интриги, фантастика, местный наркотик «специя», очередной избранный и гигантские черви. Да?» О его висок вдруг потёрлись носом. Маленький жест, слишком нежный для их странного общения в эти дни, но такой уютный и внезапный, что подкосились ноги. — Ну, как видишь, мы и не в пустыне. — Тогда почему я тону в зыбучих песках твоих глаз? — автоматически выпалил он, сразу же укорив себя за банальность, как вдруг парень засмеялся приглушённо, падая лбом на его плечо. — Они тоже грубые, жёсткие, неприятные, проникают повсюду… — вдоль позвоночника, от лопаток до копчика, проскользила обжигающая ладонь. Арсений узнал этот жест, понял, что тот ему вернули, но не вспомнил контекст. Сходу узнал и фразу, потому засмеялся тоже: — «Звёздные войны»? Серьёзно? У нас разница… сколько? Лет десять? А ты цитируешь именно то старьё, что я знаю? — Это классика, — в этот раз на виске оставили поцелуй. Его будто старались успокоить невербально, словно понимали, в каком напряжении он находился — и, стоит признать, это работало. — Нестареющая. — В отличие от меня? — отшутился, признательно улыбаясь и почему-то смущаясь одновременно, но неожиданно поймал мыслительный процесс Антона в складке между бровей. Пауза затянулась, так что мужчина обижено пихнул того локтем в грудь. — Напомни дома тебе объяснить, насколько ты ошибаешься! — Эй, я даже ответить не успел! — Зато задумался! Не кричали, нет — обменивались обиженными восклицаниями, так и стоя в той же позе всё это время. Его снова клюнули в точку недалеко от лба и вернули локоть в нужное положение: — Ссориться не будем. Стреляй. Раздался маленький взрыв, пластиковая пулька ударилась в дерево и упала на пол, ему без слов перезарядили оружие. За последующие полчаса, пока не вернулась такая необходимая тем вечером Мур, его человек позволил себе лишь один прямой взгляд, но попал в самую душу в отличие от него, так ни во что не попавшего, и затопил волной тихой нежности. А сам он выронил всего одну романтичную фразу из тех, что змеями вились на языке: — Антош, если хочешь знать, твои глаза и правда будто проникают повсюду. И не соврал. Пусть тот видел не всё, зато вообще видел его. Актёра могли не читать так же профессионально, но его хотели не просто фоново воспринимать, а впитывать, не просто слышать — слушать. Обсуждать, разбираться, докапываться. Это было муторно до тошноты, и всё ж безусловно необходимо, потому он терпел и принимал условия игры. Хотя Антон прав — это уже была не игра. Это уже была жизнь.

***

— Меня просили напомнить, что требуется объяснение, почему ты не старый, — поймали его репликой уже у кровати поздней ночью. Арсений успел только поставить колено на матрас, но тут же замер, пытаясь понять, о чём речь. — Которое на самом деле не требуется, кстати. Чего замер? Ложись. Приятно было, что диван уже не рассматривался как альтернатива совместному «сну», для него являвшемуся скорее терпеливым ожиданием, когда нужно будет оторваться от горизонтальной поверхности, чтобы не отключиться — Антон теперь автоматически, без приглашения, ждал его рядом, пусть и на расстоянии. У сонного сознания ушло несколько минут на то, чтоб встряхнуться и вспомнить контекст шутливой перепалки, случившейся несколько часов назад, ещё до возвращения в квартиру и ужина. Мужчина скрестил руки на груди, радуясь, что фонарь у окна был достаточно ярким и сделал жест зримым: — Нет уж. Принципиально буду спать сегодня не с тобой. Чувствуешь тяжесть ответственности за сказанное? — Да я ведь не сказал ничего… Дурачина, а, — второй приподнялся, чтобы схватить его за локоть и уронить на постель. — Пауза была вполне читаемая, знаешь ли. И за что ты вообще любишь старика, так ещё и больного? Сюр! Может, зря я тогда тебе поверил? Может, из нас двоих именно ты притворяешься? — почти в голос хохотал он под пристальным взглядом второго, лежавшего всего в паре сантиметров. — Так, перебарщиваете, уважаемый. Осуждаю, — элегантно перекинув ногу на другой край спального места, его вдруг оседлали, придавив не таким уж и маленьким, как казалось, весом. — И как? Чувствуешь тяжесть ответственности за сказанное? — Не-а, — механически опуская ладони на тощие бёдра, улыбнулся Арсений, — зато чувствую себя пони. Парень застыл, осознавая, видимо, что именно сделал в шутку, и выключился как-то по-новому, чуть ли не со страхом, опуская глаза на прикосновение. Почувствовав неладное, мужчина поспешил поднять руки, но те перехватили в полёте, нежно переплетая пальцы. «Наездник» колебался несколько секунд, а всё же уложил их на место и держал почти что демонстративно, показывая, что не стоило убирать. Всё лицо, видимое под непривычным углом, выражало задумчивость — Антон безэмоционально смотрел в одну точку где-то в районе его груди и словно привыкал к ощущению, как обычно делал актёр по отношению к подобным вещам. — Всё в порядке? Я не хочу мучить тебя снова. Да, его настолько задела та формулировка, чтобы её вернуть. И настолько важным был чужой комфорт, что он готов был подавить в себе волну потребности трогать и владеть, только бы не заходить раньше времени дальше, чем разрешат. Хотя времени в запасе осталось меньше, чем нужно. — Да. Дашь мне пару минут? Не знаю, что происходит. «Я даю тебе все минуты, что у меня есть, не дожидаясь просьбы. Так что привыкай ко мне обратно, если нужно», — ласково улыбнулся Арсений, жалея только о том, что не успел снять домашнюю одежду, чтобы уровнять их обнажённость. Чем дольше второй человек оставался сверху, тем больше внутри становилось забитое в угол ещё в поезде желание. Грязное, липкое, жгучее, недопустимое, так как планировалось в этот раз сделать всё по-человечески, отнестись к парню с должным уважением, не воспринимая как очередное тело. Большие пальцы получили команду откуда-то из глубины нутра, а не из мозга, и принялись осторожно оглаживать голую кожу, собирая мурашки, которые Антон не мог контролировать. Сам мужчина чувствовал и себя липким и грязным, но прикладывал усилия, чтобы не лезть за продолжением, так логично вытекавшим из происходящего. «Вероятно, это мой максимум? Такова любовь, на которую я способен? Гореть до пепла от жажды получить тебя, сожрать вместе с костями, а при этом всё равно останавливаться? Я ведь не такой невинный, каким кажешься ты. Взрослый, давно утонувший в людских страстях, но всё равно принятый тобой. Знаешь, парадоксальность твоего чувства не перестаёт меня удивлять». Он погибал в собственных мыслях и даже не заметил, как нежное касание стало жадной хваткой, зато заметил, каким живым вдруг себя ощутил. И это давала ему не сама близость, казалось, а именно Антон, всё так же удерживавший его ладони и смотрящий пустыми глазами в пространство. — Давай всё же спать? — просяще бросил Арсений в темноту, не договаривая «иначе у меня сгорят предохранители, и я натворю бед». Парень словно очнулся от транса и с тяжёлым, подозрительно многозначительным выдохом упал обратно на матрас. Мужчина решил на всякий случай не искушать себя и не раздеваться — мало ли, насколько хлипким на деле был его самоконтроль, так что просто закинул руку над кучерявой головой. Молодой человек неожиданно упёрся ему в грудь, сопротивляясь: — Не уйдёшь? — на его наигранно непонимающий взгляд покачали головой. — Я же слышу, когда начинаю один дышать в комнате. И знаю, что уходишь на кухню, хотя врёшь мне в глаза. Правда не понимаю, почему. О причинах не спрашивали — Антон лишь поставил перед фактом, что давно его поймал, не запрашивая пояснений, не переходя на серьёзный тон их разборок. Это было нечто детское, почти испуганное, заставившее сердце болезненно сжаться. — Не уйду, — притянул того в объятие, укладывая себе на грудь, закутывая в тепло и без того горячего парня. И, прижавшись губами к чужому лбу, старался не думать о том, что соврал. — Поцелуй нормально, — шепнули вдруг в полумраке. — Что? Опустив подбородок, он встретился с Антоном взглядами и не поверил ушам. Ему давали добро на такое? Вот так, внезапно? Без его давления или внешнего повода… просили? — Ты же услышал, — наэлектризованную тишину разрезал очередной долгий выдох, к нему придвинусь поближе. — Не останавливайся за секунду до, не целуй меня, как ребёнка. Сделай нормально, как умеешь. — А сам? — Сам как будто навязываюсь. Чёрт, Арсений слишком хорошо это понимал, рассуждал таким же образом. Потому выполнил просьбу, но коротко, невинно, не давая себе повода снова увязнуть и сорваться, оставаясь на тонкой, заострённой грани между «Я хочу тебя» и «Я уважаю тебя», которые были в его мироощущении вещами противоположными, как бы мерзко это ни звучало. Самобичевание вдруг сдало позиции и перестало терзать так ощутимо, ведь если его любовь принимали даже липкой и порочной, может, стоило поступить так же? Об этом он подумает позже, за очередной чашкой кофе и бодрящей таблеткой.