Роковое влечение

Что такое судьба? Это что-то предначертанное? Пережившие её видят в ней бурю, обрушающуюся иногда постепенно, а иногда так быстро и неожиданно, что пригибает под своим весом до самой земли, и даже ниже, давая сделать глоток ада, который жадно утаскивает в свои глубины, расценив это судьбоносное испытание как подачу блюда к долгожданному, действительно долгожданному сытному ужину… Если буря была судьбой, то человек был её всадником. Он, порой сам того не ведая, нес её крылья на своих лопатках, и тени этих крыльев окружали его той самой аурой загадочности и прелести, которая так желанна неизменным страстям тела, сердца и души. Эти люди, живое воплощение бури, всадники перемен и кошмаров, нового пути и разрушения, часто всего воспринимались как нечто… неопасное, порой даже вызывающее отвращение. Но стоит подпустить такого человека ближе, впустить его в душу, в эти бесконечные просторы желаний и страстей, как буря мгновенно расправит крылья, тени вырвутся острыми перьями, а те всадятся в сердце подобно шипам или кинжалам. И попробуй вытащить этот шип, особенно когда он стал сердцу желанен… Можно ли было увидеть такую «бурю» в том, кого так безбожно избивали за пределами бара с яркой неоновой вывеской и громкой музыкой, текущей, словно мутный водосток, изнутри. Он, этот человек, вздрагивал, тотчас задыхался после удара, но сопротивляться не спешил. Кажется, всё было не очень-то серьезно, и кажется, что изначально… драка была из-за него. Но он, похоже, предпочел проигравшего победителю, и вот теперь расплачивался за свой очевидно неверный выбор. — Да делай, мать твою, что хочешь, мрачная сволочь! — запально выкрикнул победитель и, плюнув, повернулся и пошел в бар. Те, кто остались снаружи, всё еще пытались отдышаться, драка и правда была тем еще скандалом! Видимо, победителю не столько хотелось получить свой приз, сколько его уязвило, что в честной борьбе награда в итоге пала не на его грудь. Это его так взбесило, что он избил парня и раздраженным вернулся внутрь, заливать свой гнев алкоголем, а после, возможно, зальет его чем-то другим, более сговорчивым и покладистым. — Эй, если он ушел, а второй в отключке, тогда, получается, выиграл я! И, потянув парня на себя, прямо засиял от радости, предвкушая те самозабвенные сады, о которых молва не стихала с тех пор, как этот парень появился в баре. Он уже видел его, причем не в лицо, а в… ну что ж, весьма редкая вещь, признать человека не в лицо, а в задницу, которая тогда открылась его взору. Это было на квартире рядом с баром, где все были обдолбанные в хлам, и он тоже там был, невменяемый и, похоже, намеренно споенный, потому что обычно этот парень приходил не напиться и даже не шырнуться, как все остальные. Но получилось так, что впервые он увидел его примерно в том же амплуа приза, только невменяемого, поднятого и перекинутого через плечо другого парня, которому его передали, вынеся из какой-то комнаты. Он так легко его поднял, закинув себе на плечо, собственнически хлопнув парня по и без того покрасневшей ягодице, еще и пожамкал её, оценивая упругость. Задница та была и не плоской, но и не полной, такой себе среднячок, что-то вроде золотой середины. Может из-за худобы? Ребра так и торчали, линии живота не были хотя бы поджатыми, он был реально худой, и белый, белый-белый, словно вообще солнца не видел. В какой-то момент он зашевелился и исхитрился с одного рывка ног вырваться из вполне себе легкого захвата и упасть на пол. Вот тогда он и увидел его, этого парня. После такого лица видеть какое-то другое попросту не хочется. Во всяком случае до тех пор, пока не приестся. Но он до сих пор помнил именно эту задницу, эти красивые, боже, невероятно красивые ноги, ровные, идеальные, манящие. И покрасневшую задницу, переходящую в притягивающею взгляд поясницу с впалыми ямочками, к которым так и хотелось приложить подушечки больших пальцев, когда будешь брать его сзади. У него было очень распутное тело, а белизна кожи только усиливала приток слюней, не говоря уже о выражении лица, обдолбанно-изможденном, ожидающем. И член, который стоял, влажно поблескивал, словно поднятый флаг, извещающий даже не о победе, а о том, что этот флаг вообще подняли. И хотелось поднимать еще, хотелось, чтобы он стоял, хотелось трогать, дрочить эту поблескивающую от влаги плоть, чувствовать твёрдость. Может даже взять в рот… потому что он так страстно изогнулся, хоть и был не в себе, его раздвинутые бедра и наклон головы были практически мольбой всецело обладать им. А уж чего стоила тяжело вздымающаяся грудная клетка с этими маленькими напряженными сосками… — Пойдешь со мной? — возбужденно шептал он, воспользовавшись случаем близости сразу же начав щупать его. — У меня есть комната, нам никто не… Не успел он закончить, как какой-то резкий, страшный по силе порыв буквально выдернул у него из рук добычу, причем «добыча» громко вскрикнула на низкой частоте. Ослабевшие ноги заплетались. Говорят, холодные чувства не умирают, потому что и не живут, по сути. А вот горячие, страстные… они куда ярче пылают, и именно потому, что горят. Они… сжираемые сами собой, внутри самих себя коптящиеся, порывистые и неудержимые — ты их раб, ты не можешь им сопротивляться. И они доводят до самих крайностей, они способны уничтожить твою или чью-то жизнь. Вот почему любовь умирает… ибо как всякое живое подтверждена рождению и как следствие смерти. Так работает закон жизни, требующий разрушения. И всё же… живая, бурлящая и страстная любовь куда лучше, чем противный холодок условностей, что-то вроде замороженного эмбриона. Вроде и не мертв, но и на жизнь мало похоже… — Что ты творишь? — тот, кто выдернул его из других рук, тем не менее не старался сделать ласковыми свои. — Зачем?! Ты хочешь сгинуть? Он тащил его, и чужие ноги заплетались. Тот другой никак не мог сфокусироваться, но в какой-то момент он сжал зубы и настолько грубо, насколько позволяли уже покидающие его силы, вырвался из этой нещадящей железной хватки, способной сломать ему шейные позвонки. О, этот человек был просто вершиной отрицательных крайностей, он был грубым, был не сдержан и… ревнив. Он был сильно подвержен тому, что кровь не находила никаких препятствий, чтобы с жаром броситься ему в голову и нашептать там ветерок, который выльется в действия, а они в свою очередь обязательно доведут до крайностей. С другой стороны улицы можно было увидеть замершего, со всё еще вытянутой рукой человека, и второго, идущего спиной назад. Ночь была холодной, и у обоих вырывался пар изо рта. Делая свои уверенно-неуверенные шаги, потому что походка была довольно-таки шаткой, тот, второй, вернулся в мрачные тени переулка, не отнимая своего хоть и загнанного, но упрямого и пылающего взгляда. Глаза черные, длинная челка нависает, как и остальные длинные, слегка взлохмаченные пряди. Растрепанный, частично окровавленный из-за драки, на скуле уже наливается синяк, а взгляд… слишком злобный и упрямый, что не оставалось сомнений: этого человека не сломить, потому что… он уже сломан и ничего не боится. Поэтому и возвращается. — Правильно, — обхватив его за плечи, подойдя со спины, парень обнял его, положив подбородок ему на плечо, и с тем же вызовом посмотрел на всё еще застывшего мужчину. — Иди к нам… И сжал крепче, опустив ладони к чужой груди. Послышались смешки. Однако же они быстро оборвались, когда спустя несколько мгновений этих столкнувшихся, упрямых, покрасневших взглядов, тот, первый, вдруг выхватил из кобуры пистолет и наставил его прямо на молодого юношу, которого тут же отпустили и отшатнулись назад. Тот, однако, даже не сдвинулся с места, его темный, но не совсем от черноты глаз взгляд прожигал душу так же, как и конец зажженной сигареты лист бумаги. В этот момент он был таким темным, потому что тьма была и снаружи, и внутри. Затравленный и глубокий, ни капли не страшащийся… самоубийственный вызов читался в этих темных, озлобленных на жизнь глазах. — Эй, полегче… мы вызовем полицию. — Ты что, кобуру не видел? Он, похоже, полицейский… — Что?! Юноша сдвинулся с места. Не отрывая своего взгляда, даже почти не мигая, он спокойно и уже более твердо подошел к этому человеку, смотря ему точно в глаза. В них читался вызов… смешанный с легкой, почти игривой насмешкой, и это был единственный проблеск жизни в этих глазах за весь прошедший вечер, ведь сейчас было уже за полночь. Слегка наклонившись, юноша приблизил лицо, и теперь дуло пистолета смотрело ему прямо в лоб. — Давай, — его голос — твердый камень, испачканный его собственной кровью. Потому что этим «камнем» его избивали и продолжают избивать. — Да-вай… Молчание не было ответом. И только звук снятого предохранителя указывал в этом молчании хоть какое-то направление… Смотря друг на друга, они молчали, и всего одно движение отделяло их от непоправимого. Этот пистолет отражал такие же серьезные намерения, как и его возбужденный член, и если уж до такого доходило, то что-то обязано было произойти, потому что и член, и пистолет этот человек не обнажал просто так. Он был импульсивным и не владел собой в гневе, а его грубость чаще всего выливалась в проявление жестокости. Он был замкнутым и вспыльчивым мужчиной, а чувства таких мужчин лучше было бы не доводить до крайностей. Не сводите их с ума и не прижимайте к стенке, иначе они сорвутся на источнике своих волнений, с которым не могут справиться никак иначе, кроме как грубой силой, хорошо понимая, что там, где сильна речь и самодовольство, плоть будет слаба, а там, где они обнажают слабину в чувствах, тело будет сильнее. — Сюэ Ян… — скорее опасливо, нежели осторожно, прозвучал чей-то голос. — Не шути с ним… так. С ним шутки плохи. А умел ли этот человек вообще шутить? И занимался ли таким тот, кто позвали «Сюэ Ян»? — Ну же, детектив, — голос Сюэ Яна напоминал патоку… отравленную. Взгляд темных глаз прищурился, но тут же в них полыхнул огонь. — Давай! Мужчина не двигался, не мигая наблюдая за ним. А Сюэ Ян, который, похоже, решил повысить ставки, вдруг усмехнулся, чуть поднялся, взгляд его сразу же переменился… потому что за паром, выскользнувшим из его рта, последовал язык, кончиком которого он провел дорожку по той части пистолета, что была под дулом. И уже по этому действию было хорошо видно, что это не первая их перепалка, не впервой между ними так опасно кипит, и что Сюэ Ян хорошо знал, что нужно было облизать… и что это ему позволят, не мешая приблизиться. А действительно, разве это было не так? Разве не его пригибали к стоящему колом члену, держа за волосы, несдержанно толкаясь внутрь, разве не Сюэ Ян, стоя на четвереньках на кровати, подползал к нему и точно таким же движением облизывал его член, прежде доведя своими выходками до того, чтобы его уже чисто со злости вдавили в матрац и ворвались в тело, через которое, а он это знал, не удастся сломить этого мерзавца, и даже заставив плакать всё равно ничего не добиться. О, он это знал, слишком хорошо знал. И умирал от ярости, что ничего не может добиться. Снимая комнату в отеле, он предавался с ним тому горячему безумию, от которого кровь одинаково приливала к голове и члену, потому что Сюэ Ян намеренно изводил его… а потом на него обрушивалась буря, которой его было не сломить, но от которой он кончал и знал, что заставит кончить и его. Не имело значения, насколько грубым он будет, что заставит этого наглого дерзкого юнца взять до самого конца, что насадит его так, чтобы заставить плакать. Он будет трахать его, находя его тело преступно развратным и незаконно возбуждающим, он будет сладостно умирать в этом, он будет ловить его стоны и крики, и даже слизывать слезы, он будет ласкать его и терзать… но ночь закончится, как заканчивается и время на комнату. И между ними ничего не останется, ни одного хотя бы отдаленно нежного чувства… только его привязанность к этому юноше, которую он не может ни победить, ни усмирить, и когда Сюэ Ян снова захочет, тот не сможет устоять. А когда в очередной раз доведет до ручки, не сможет не взорваться… но это был первый раз, когда он наставил на него пистолет, благодаря чему в глазах Сюэ Яна вспыхнуло что-то… живое, так похожее на… влюбленность. Это был короткий миг, но он так на него никогда не смотрел… потому что никогда и не любил его, даже немножко. Он был в этом уверен. Сюэ Ян… с самого начала был равнодушен к нему в той же мере, насколько был несерьезен к себе, делая все эти вещи, и порой настолько отстраненно, словно и душой, и телом он был чистым льдом, который не растопить ни лаской, ни страстью, и не разбить ни гневом, ни жестокостью. Он был так холоден, что заставить его гореть можно было лишь ломая его собственную боль, заставляя его сходить с ума в этой физической и ментальной горячке. Он был весь полон боли и искал что-то, что было бы сильнее её, чем бы он на неё напал, выпустил из себя, а когда находил… только тогда и можно было сказать, что сейчас, хотя бы на эту ночь, он только твой. Потому что он кричал и метался, освобождаясь от страхов и боли, он побеждал их, теряясь в экстазе и полном забвения удовольствии. И он по-настоящему был твоим в этом момент… потому что ты доставал до тех его глубин, где был именно он, а не этот доводящий до безумия лёд, желающий быть разбитым и оплавленным, и стремясь к этому желанию мог свести с ума, не считаясь ни с твоими чувствами, ни тем более со своими собственными. Всё, что угодно, кто угодно… лишь бы достичь желаемого. — Сун Ла-ань… — он так выдохнул его имя, словно наводил на него порчу и одновременно ласкал. — Цзычэнь… Легко коснувшись губами самого дула, мягко поцеловав отверстие, Сюэ Ян вдруг подался вперед, обхватив ствол губами, и завел его за щеку, из-за чего появилась характерная шишечка. Он действительно взял наставленный на него ствол в рот, пососал его, под конец облизав и покружив языком, а когда закончил и отстранился, то от дула, вслед за его губами, потянулась влажная нить слюны, которая почти сразу же разорвалась. В этой так стремительно разорвавшейся нити мужчина настолько четко увидел отражение их собственных отношений, которые, как и эта нить, пусть и могли образоваться, но нечему было сделать её крепче… и она сразу же рвалась, стоило их телам, как и этим губам от дула, разойтись, разъединившись. Жара их тел было мало, чтобы удержать её, и как только жар остывал, она неумолимо разрывалась, как и они, расходясь поутру. Он ненавидел это, как ненавидел и то, что не может этого изменить. Сюэ Ян же… ненавидел всё, и особенно, когда не удавалось достаточно забыться. Он не для того прыгал в этот огонь, чтобы остаться при одних лишь сожалениях… Сюэ Ян выпрямился, взгляд его источал презрительную ненависть. Они смотрели друг на друга этими тяжелыми, способными пригвоздить к земле взглядами, и хотя ствол был у того, кого звали Сун Лань, именно Сюэ Ян смотрел так, словно в этот момент у него самого их было два. Ему совершенно нечего было противопоставить, он был на прицеле, но… ни капли не боялся. Хотя и знал, что это не тот человек и не та ситуация, которая была бы под контролем, наоборот — она была отпущена и вверена настроению, по воле случая максимально неблагоприятному для благоприятного исхода. — Хочешь меня? — прищур Сюэ Яна был с едва заметной улыбкой, но в глазах его читалось презрение, усталость и гнев. — Думаешь, что я твой? Приперся сюда, пушку на меня наставил… так стреляй! Дыхание Сун Ланя стало тяжелее. Он ведь понимал, что обнаружит, придя сюда, но… — Если так ревнуешь, — криво усмехнулся Сюэ Ян, — если не хочешь, чтобы были иные… да к черту! С какого хрена ты вообще ревнуешь?! Ты мне никто, пусть я тебе и дал пару раз. Что, это дает тебе право заявлять на меня права? — выражение его лица вдруг стало холодным и надменным. — Сможешь владеть мною тогда, когда будешь таким же, — кивком головы Сюэ Ян указал на дуло пистолета, — то есть мужчиной. Челюсть Сун Ланя сжалась так, что можно было проследить движение жевалок. По своей натуре он был довольно вспыльчивым человеком, глухим и прямолинейным, с ним нельзя было ни шутить, ни пытаться обманывать его. Сюэ Ян же был триггером, бросающим вызов всему его и без того незавидному терпению. То, что он сейчас выхватил пистолет, показывало не столько его характер, сколько его личные чувства к этому человеку… привязанность его чувств к нему. Сейчас он его ненавидел, и себя ненавидел, что ничем не может ему противостоять. Он знал, что ничего не может… и отпустить тоже не может. Не может… потому что между ними уже были отношения, в которых он безнадежно увяз. — Будь мужчиной! — сорвался на крик Сюэ Ян. — Бейся за меня, убивай за меня! Я хочу мужика, перед которым буду ползать на коленях и который сможет убивать меня не убивая. Я хочу мужика, детектив, мужика, который будет держать меня в руках, а не вертеть на хуе. Для этого занятия я всегда найду себе мясные качели. — Я мужчина, но не безумец, — прошипел Сун Лань. — А если хочешь ползать на коленях и дрожать от страха, то прости уходи со мной, и я тебе это устрою. — Ты уже устроил, — улыбнувшись, Сюэ Ян кивнул на пистолет, — я весь дрожу. Раз вытащил, то доведи дело до конца, давай! Душить меня или бить тебе мало? Так добей же до конца! Сун Лань знал, что вестись на собственную импульсивность, к тому же обозленную ревностью, было неразумно, как знал, что Сюэ Ян обязательно за это вцепится. А тот видел его сомнения, и ненависть в темных глазах росла. Этот Сюэ Ян… не раз Сун Лань проклял тот день, когда попался на его уловки, попался в его сети, которыми тот его оплел. Спать с ним изначально было ошибкой, но еще большей ошибкой было… иметь к нему чувства. Это могла бы быть только похоть, если бы это был кто-то другой… но если ты имеешь дело с Сюэ Яном, если хоть раз вкусил его тела, его повадок в постели, его чертового характера, который подбивал на проявление резкости и импульсивности, потому что этот парень был острым шипом, бередившим самые чувствительные места, будь то сердце или что другое пульсирующее… нет, всё дело было в нем, в этом роковом мальчишке, который сводил с ума. С ним нельзя было спать, это был конец собственной истории и начало кошмара, в который тебя втянут эти отношения. Потому что это был Сюэ Ян. Потому что его, этого человека, ты против воли безумно желал… вопреки всему, чем он являлся, а иногда и подгоняемый именно тем, каким он был и как себя проявлял. Пистолет всё еще был наставлен, но голос разума не покидал головы детектива. Сюэ Ян это видел, и ненависть застилала его глаза. Он так… устал, он был так измучен! Неужели в его жизни так и не найдется мужчины, который овладел бы им до такой степени, чтобы убить всю боль, все страдания; мужчины, который бы сделал его своим и стер бы всю его безграничную боль, выхода которой он искал с тем же усердием, с которым, возможно, и выхода из самой жизни… — Будь мужчиной, а если ты мужчина — то стреляй! — пальцы Сюэ Яна сжались в кулаки. — Я успел перетрахаться со всем городом, пока ты сопливо там вздыхал под свои страдания, пристрели меня! Сун Лань задрожал всем телом. Сейчас между ними был только этот пистолет, не было ни света фонарей, ни шума бара, ни свидетелей, притихнувших вдали… только он, эта застывшая в его руке смерть. — Стреляй! — закричал Сюэ Ян. — Ты даже как следует трахнуть меня не сумел, что мне пришлось уйти искать другой член, а потом еще, еще, еще! Ревность, ненависть, осознание своего бессилия, осознание того, что ничего не будет так, как он бы хотел… и как же люто он его сейчас ненавидел за то, что так и не смог… не смог вырвать его из этой бездны, в которой Сюэ Ян себя губил. Он никогда не будет ему верен, и любить его означало лишь привязать свое сердце к бесконечным любовным терзаниям. Пуля вылетела так быстро, что, пронзив его лоб, даже не дала почувствовать не то что боли, а вообще того, что что-то прострелило ему мозги. Выражение лица Сюэ Яна замерло в тот момент, когда он падал. Его тело глухо и тяжело столкнулось с землей, и хоть грудь уже не дышала, но между губами едва заметно змеился пар. Кровь начала собираться под ним зловеще темным пологом, который устрашающе расползался, и в этом кровавом зеркале, кажется, можно было рассмотреть свет тех немногих звезд, которые были видны на ночном небе. Лежа на холодной земле, его тело всё больше окутывалось этим кровавым зеркалом, а застывший взгляд замер на темнеющих вверху небесах. Он уже даже не дергался, хотя в любом случае это был бы не он, а лишь его нервные окончания. Однако покой сковал его конечности, и впервые, наверное, он был настолько спокоен… — Безнадежный ублюдок… — голос Сюэ Яна вывел Сун Ланя из прострации. Пистолет в его руке уже был опущен. — Твою мать, как я жалею, что когда-то вообще связался с тобой. Ты не способен не то что зло покарать, ты даже мученика от страданий освободить не можешь! Будь ты проклят, кусок законопослушного дерьма, возвращайся в свой сраный рай, пока я продолжу гнить в этом аду. Он действительно невольно представил, как застрелил бы его и как бы это выглядело. Неподвижно лежащий Сюэ Ян с набирающейся лужей темной крови, с простреленной, замершей головой и пулей во лбу. Да, он не раз представлял, как задушил бы его до смерти, как пристрелил бы его там, где обнаружил бы за занятием сексом… с другими, конечно же с другими. А что он мог? Он ничего не мог ему дать, ничего из того, чего Сюэ Ян хотел. И любить его тоже не мог, потому что Сюэ Ян страдал и любовь ему была не нужна… а это ранило, особенно тех, кто что-то чувствовал к нему. Когда похоть к нему перерастала во что-то иное, мужчины причиняли ему боль, потому что Сюэ Яну не нужна была их любовь — ему нужна была их страсть, их член, их похоть. Он приходил, чтобы его трахнули, и уходил, когда его заканчивали трахать. И Сун Лань понимал, почему он этого ищет и почему так поступает, почему плюет на себя и вообще на всё, что стоило бы сберечь. — Пока-пока, — увидев, что неизбежное миновало, парни снова обступили Сюэ Яна. — Лошара в погонах… Сюэ Ян возвращался через второй выход в бар, Сун Лань остался снаружи. Он знал, что, скорее всего, и эту ночь Сюэ Ян проведет в чьих-то объятиях, измученный чьей-то похотью и… в полной ненависти к самому себе. Он боли искал, и даже сюда он пришел уже избитым, сбежав оттуда, где ему нанесли эти раны… сбежал, чтобы получить член, пот и бесстыдную похоть. Он искал пропасть, в которую сможет упасть, чтобы одной болью приглушить другую, и он действительно любил секс, любил и ненавидел одновременно, презирая и себя и сам этот процесс. Но всё равно делал это. Потому что ему нужно было куда-то сбежать, потому что объятый холодом и страхом он искал тепла, искал жара, даже если его могло тошнить, когда им овладевали. Он приходил, позволял себя увести и раздвигал ноги, мечтая быть затраханным или замученным до потери сознания, этого блаженного состояния, когда боль или удовольствие вырывали его из этого мира и погружали в легкую безысходность, которой он называл потерю сознания. Детектив посмотрел на второй выход, но так и не сделал шага, чтобы войти внутрь. От одного воспоминания о худом избитом теле, о взгляде то упрямом, то умоляющем, то закатанным от удовольствия он испытывал смешанные, но сильные чувства. Как же он жалел… что когда-то позволил этому парню соблазнить себя, что попал в сети его чар, что… у него возникли, всё же возникли чувства к нему. Потому что это был Сюэ Ян… человек, ставший в его жизни опасным, роковым влечением, вторгшимся в его судьбу и перевернувший его холодное сердце. Да, он к нему вожделел… но увы, на этом его чувства не заканчивались. Вот почему он поднял на него пистолет… и вот почему в итоге не выстрелил, ведь если видеть его таким, каким он был, но живым просто было мучительно, то видеть его мертвым казалось непереносимой катастрофой. Он просто не мог его убить… а потому, что любил и ненавидел, всё же грезил о том, как сделает это.