Под надзором

Марк открывает глаза после того, что случилось в клубе и внимательно рассматривает потолок, дабы вспомнить все до малейших подробностей. И он вспоминает. Вспоминает все, даже то, что он бы не хотел вспоминать вовсе, но он вспоминает. Его зрачки немного дрожат, словно он надышался газа и вот-вот откинется. Теперь уже перерастающий страх начинает преодолевать желание снова заняться этим. То, что все видели. Каждый на той тусовке смотрел на них. Абсолютно каждый взгляд, который он ловил на себе, пока тек, как сука, наслаждаясь членом Торреса. Это было стыдно. Это было в малейшей степени просто ужасно, потому что он не мог принять тот факт, что просто делал это на людях. Без смущения. Сейчас же мысли были забиты не Торресом, не его огромным, просто гигантским хуем, а тем, что будет дальше. Цезаря оттащат от него за уши, если об этом кто-то узнает, Марка посадят на привязь, и он прослынет, как шлюха. Не то, чтобы оно таковым не было, но чтобы каждый говорил это, когда видит его — это ужасно. Даже для кого-то вроде него. Цезарь сидит рядом, перебирает какие-то вещи, но ничего Марку не говорит, хотя второй уверен, что он увидел, что тот проснулся. Ему не остается ничего, кроме как просто подняться и сидеть рядом, терпеливо ожидая, когда же наступит негаданные момент, где прибегут его родители, да и в целом все левые друзья Торреса, чтобы высказать свое никому не всравшееся мнение. Честно, он уже по горло был этим доволен. Старший ничего не говорит, путая между собой фотокарточки, а после избавляясь от них, выкидывая в сторону. — Они все сфотографировали, но я забрал и сжег все фотографии. Никто и ничего не узнает, — Цезарь переводит взгляд на Марка, который тут же выдохнул и медленно улегся на колени того, — Ты так эффективно работал задницей вчера, что тебе стоит уже научится сдерживать себя. Иначе что ты будешь делать, если меня не будет рядом? Дрочка ведь тебя не удовлетворяет. — Такого момента не будет… — уверенно, но тихо выдает Марк, закрывая глаза и переворачиваясь на левый бок, спокойно зевая, пока перед глазами до сих пор двоится. Он уже выспался, но иногда сном себя подразнить можно. — С чего ты так в этом уверен? — Цезарь не злится, как раньше, лишь аккуратно гладит пушистые волосы Хитклиффа, которые неаккуратно улеглись на лицо, закрыв вид глазам, — Я могу оставить тебя в любой момент и никто не узнает больше ни о чем. Ты же это знаешь? — Ты всегда так говоришь и по итогу сколько раз ты меня бросил? Ни разу-у… — протягивает нимфоман, беря в рот выпирающий бугорок с членом и спокойно проводя по нему горячим языком. Торрес дергается скорее от неожиданности, нежели от злости и желания ударить Марка, но в ответ младший дергается, поджимая под себя покрытые гематомами колени, судорожно заглатывая воздух в легкие. Иногда Цезарь может позволить себе сказать что-то лишнее или вовсе влепить тяжелую пощечину. Это не особо приятно, но во время секса — это отпад. — Рот свой завали. — грубо, коротко отрезает тот, вплотную прижимая его лицом к своему органу, который Хитклифф до сих пор лижет. Тому лишь остается тихо-тихо и покорно постанывать, от чего Марк понимает, что делает все правильно. Эти стоны были чем-то победоносным. Второй аккуратно отстраняется от органа, утыкаясь носом в пах, пока по щеке бьет член, полностью покрытый липкой слюной. Хитклифф показательно, громко и сипло стонет, так удовлетворенно, чтобы возбудить Торреса еще сильнее, а после не дать ему вставить. Марк слишком сильно любил его дразнить. Особенно брать мороженое, облизывать его, собирать все капли, когда то начинает таять. Цезарь хоть и делал вид, что ему все равно, но на самом деле это чертовски возбуждало, когда шершавый язычок розового цвета соскальзывал по вытянутой сладости, обгладывал ее, а потом… Резко откусывал. Наверное, со стороны Марка это было что-то типа предупреждения. Но, возвращаясь в реальность, тот, кто снизу, медленно водит языком вдоль головки, а после два пальца сделали кольцо и обхватили основание, словно намеренно пережимая его очень сильно, на что Цезарю оставалось лишь тихо выдыхать, болезненно мыча. — Чья бы корова мычала, Торрес, — грубо замечает тот, снова касаясь органа, словно небольшого леденца, собирая всю холодную слюну, оглаживая каждую венку, которая попадается языку, по нескольку раз, — Мог бы меня не трахать публично при такой огромной куче свидетелей… Второму остается лишь пыхтеть, иногда позволяя себе выплеснуть немой оргазм через рот. Они оба любят издеваться друг над другом. Повезло, наверное, встретить садисту мазохиста. Все равно это длится не долго, когда Торрес понимает, что он вот-вот уже будет готов кончать, от такого странного чувства, тот ухватывает за распушившиеся волосы Марка, от неожиданности ему удается лишь недовольно мыкнуть, а потом получить очередной удар-пощечину. Хитклифф сдерживает мазохистскую улыбку, сплевывая немного терпкой слюны и поднимая спокойный, даже до жути невинный взгляд. Его пальцы аккуратно касаются яиц, но он тут же получает очередной удар по лицу. Теперь он уже не может сдерживать свой фетиш, начиная тихо хихикать прямо в руку. — Ебанный мазохист… — он отталкивает от себя Марка, который тут же усаживается на колени неподалеку и в его ногу утыкается носок, — Лежи. Тот лишь изредка сбито выдыхает, пока прямо перед ним грязный ботинок, пару которых Торрес надел еще рано утром. Совсем недавно он наступил в лужу в них, от чего на щеках Хитклиффа появился смущенный румянец. Но сопротивляться он не стал, послушно приоткрыв рот, касаясь кончиком языка мокрой подошвы. Такого унижения со стороны Цезаря он еще не испытывал. Холодные руки обхватывают подошву, а сам он с особым желанием начинает ее лизать, собирая в рот всю грязь и тут же проглатывая ее. — Какой ты молодец… — выдыхает тот, словно намеренно пихая в рот поглубже носок, когда тот только решается проглотить его, но тут же отворачивается и нервно откашливается. Руки дрожат от перенапряжения, он уже устал, но все еще тянется к ноге. Очередная мокрая дорожка от языка, куча слюны, капающая на пол, перемешивающаяся со слезами и желанием принять в себя член. Дырочка снизу сжимается, а сам Марк готов уже начать дрочить себе сам от мысли, что вот-вот в него войдут. Грубый удар по спине, на что Хитклиффу остается лишь сипеть, а потом его тут же переворачивают на спину, упирая носом в старый, потертый ковер. Его сердце бешено стучит, когда от брюк тут же избавляются и оголяют анус. За такое количество раз без смазки, жестоких выходок Торреса, он уже стал достаточно красным и раздраженным, а от того каждое проникновение становилось все более желанным. Крепкие руки с силой сжимают пухлые ляжки, разводя их в разные стороны. Марк первый раз вскрикивает, когда в него резко входят без смазки, а на глаза, покрасневшие от слез, тут же брызгает новая партия. Он судорожно глотает едкий воздух, не просит остановиться, а наоборот, плотнее жмется к полу, а потом и ягодицами к паху Торреса. От одного действия бедра уже дрожат, пока Хитклифф сходит с ума. Сухой член, который лишь немного был смазан слюной… Вот это то, чего по-настоящему желал Марк всей своей шлюшьей душой. Он громко стонет, переменяя стоны криком и всхлипами от неприятных звуков. Потом уже слышатся шлепки. Его брови сдвигаются домиком, долго терпеть не приходится, фантазия сама за себя все сделала, когда он еще отсос делал своему возлюбленному. Он кончает первым, а за ним через минуту и Цезарь. Марк ощущает себя ободранной, использованной псиной, которую тут же выбросили, после того, как с ней поигрались. Приятная заполненность исчезает, внутри лишь остается огромное количество спермы еще со вчерашнего дня. Хитклифф тихо хихикает. Снова смеется. Вот же псих. Зато он полностью доверился ему. — Вставай, нам надо убрать за собой, а то у тебя из задницы уже эта сперма лезет, — Торрес его не дожидается, тут же скрываясь за дверью в комнату, оставляя наедине Марка с самим собой. Немного внимания со стороны возлюбленного — это, как доза наркотика, что-то фееричное. Что-то невероятное. Что-то с чем-то. Он чувствует, как по дрожащим ногам немного течет предэякулята, спермы и слюны. Тихий смех перестает казаться смехом, теперь это уже хрипы со стороны Хитклиффа. Рука тянется к анусу, проталкивая внутрь пальцы и запихивая все, что вытекло обратно. Нет, нет… Он же не позволит чему-то столь прелестному покинуть его тело, верно? Ни в коем случае.

Руки дрожат. Бог для него давно мертв.