на полной скорости.

Пробирающий до костей холод. Мерзкое ощущение от пробитой черепушки, которое невозможно перестать чувствовать. Это как ампутированная нога, которую постоянно хочется почесать. Петя точно знал, что на его призрачной макушке нет никаких ран, а пальто — идеально чистое, да всё равно не мог перестать трогать голову. Будто пытался понять, откуда изливается это ощущение липкой крови на пальцах. Ещё один фантом. Обычно, должно быть, люди не понимают, что умирают. Если не по старости или болезни. В его возрасте погибают стремительно. Гибнут в авариях, драках, получают по голове или прощаются с последним воздухом в пробитом лёгком. Хазин почему-то сразу сообразил. Боль была резкой, и без того промёрзшие на холодном воздухе руки стали совсем ледяными, а глаза закрылись на секунду, чтобы ещё через одну открыться вновь. — Вот ты уёбок, конечно, — шипел Петя, глядя на охуевшее лицо Горюнова перед ним. Понял, что натворил, падла. Каким-то образом понимал, что это не лицо человека, который пойдёт с повинной, едва вернувшись с зоны. Лицо того, кто всеми силами будет избегать наказания. Шестым, восьмым, десятым, каждым чувством Хазин осознавал: если его труп и найдут, то не слишком скоро. Коснувшись пальцами, невесомо, разбитой головы на теле, от чего волосы будто бы мотнуло порывом ветра, Хазин тут же отходит на шаг, оглядываясь по сторонам. Чё ж дальше? Где свет в конце тоннеля? Где ангельские песнопения? Или, персонально для него, бурление адских котлов. Хорошим человеком считать себя было бы больно самонадеянно. — Ну? — голос не отражается от металлических перекрытий и звучит глухо, поднимая ещё одно завихрение ветра, натащившее на плечи Ильи снега. — Куда мне? — Я тебя ждал, и ты меня можешь подождать. Петя три раза вокруг своей оси оборачивается, прежде чем понимает, откуда идёт голос. Отвлекается, наблюдая, как оперативно Горюнов тащит стремительно побелевшее тело в сторону люка, оглядываясь в ужасе. Снова обращается к голосу, наконец замечая, что неподалёку, под светом лампы, на палетах, вальяжно развалился мужик, совсем не напоминающий посланника из другого мира. Потёртая кожанка, будто вышедшая из девяностых, лихо надвинутая на брови кепка, сверкающие из-под неё глаза со смешинкой. В своей обычной жизни Хазин принял бы его за бомжа какого. Хотя нет. Слишком хорошо для бомжа одет. Скорее, просто рабочий, которому эти палеты ещё целую ночь разгружать. Вот только его он видит. Громкое плюханье небольшого уровня воды в канализации снова сбивает Петьку с мысли. Его ужасно тянет обратно к телу, и хочется рыбкой прыгнуть в этот люк, оставаясь сидеть рядом с собой, стремительно остывающим. Попытаться втиснуться обратно в грудь, завести моторчик, заставить мозг отдавать сигналы. Стать живым, без этих отвратительных фантомных ощущений и голоса, у которого нет веса. — Я бы не рекомендовал туда лезть. Мужик оказывается возле Хазина стремительно, едва не заставив его шугануться в сторону. Обходит по кругу, будто бы акула, учуявшая кровь, цокает языком, нагло лезет пальцами в его волосы, поднимая две пряди наподобие рогов. — Ты уже умер, в мир живых всё равно не вернёшься. Тебе осталось только решить, куда дальше. — А ты кто вообще? — охуевший от наглости, Петя ударяет было кепастого по руке, но его ладонь проходит сквозь чужое запястье, как горячий нож через масло. А тот, будто и не было ничего, продолжает трогать. За щёку щипает, как заправская бабулька. — Проводник. Можешь считать ангелом, можешь демоном, да хоть змеем-искусителем, мне плевать. Я тут тебя уже бог знает сколько жду. Голос звучит недовольно, заставляя Петю невольно напрячься. Что значит: жду? Слишком много вопросов, на которые у него не находится ответов, и даже появившаяся было ниточка теряется, стоит взглянуть на суровую морщинку на лбу Проводника. — Жду, потому что с твоим образом жизни ты помереть должен был ещё раз пятнадцать. И каждый — ложная тревога. Думаешь, мне не надоедает? — ловко смахнув со своей головы кепочку, мужик любовно оглаживает её козырёк, прежде чем снова натянуть её поверх копны тёмных волос. — Пошли, от расписания отбиваемся. Когда его хватают за руку, Петя только и успевает, что ойкнуть. — Да ты хоть имя своё скажи-и-и-и… Прежде чем Хазин успевает закончить фразу, его будто в водоворот затягивает, качая на штормовых волнах. Вверх-вниз. Только рука Проводника, удивительно тёплая на фоне всех предыдущих ощущений, не отпускает его ни на секунду. Двор, в котором они выныривают, Петька узнаёт сразу. Таких элитных детских площадок не так-то много было, когда он был ребёнком. Да и на качелях отметка чёрным маркером, который он стащил из кабинета отца, не расставаясь с ним ни на секунду после. Оглядевшись по сторонам, Хазин видит в окне обеспокоенное лицо своей няни. Вспоминает, как она нервничала каждый раз, когда Петька убегал гулять, но слова ему сказать боялась, потому что младший Хазин был горазд на выходки. Спокойно мог сказать, что она его из школы забыла забрать, или покормить, или ещё что. Проводник рядом кашляет в кулак, привлекая к себе внимание. — Ты с детства таким засранцем был, выходит? Хоть галочки проставляй за твою гадость. — Пожил бы ты с моими родителями… Да и как тебя зовут-то, блять? — Игорь. От темы не уходи. Игорь ловким движением вытаскивает из кармана небольшой блокнот и ручку с покусанным колпачком, распахивая его на одной из страниц. Пете невольно думается, что такие блокноты носит половина следователей, которых он видел. Проводники, значит, местная ментура? Интересно. — Так я и говорю, ты моих родителей не видел. — И вечно-то виноваты другие, — записывая что-то, ровненькими строчками, одна к одной, Игорь кусает колпачок, заставляя Петю выдохнуть. Человечно так вышло с его стороны, интересно. Это все такие? — Все, — окончательно убедив Хазина в том, что мысли он всё-таки читает, Игорь захлопывает блокнот, запихивая его в карман. — Зачем ты других кошмарил? Взрослых, детей? — Выживал, как мог. Я не добрый христианин, вторую щёку подставлять не научили, — хмуро заявляет Петя, со сжавшимся сердцем наблюдая, как нервно теребит свой рукав няня, будто в самом деле видит, как маленький Петька скидывает кого-то с качель. — А зря. Поехали дальше. В этот раз Хазин успевает подготовиться к их маленькому путешествию, и рука Игоря соскальзывает с его запястья по пальцам вниз, заставляя их сплести пальцы друг с другом. Проводник удивлённо приподнимает бровь, которая сразу исчезает за кепкой, но не говорит ничего. У них ещё пара мест, ему не до того. К концу путешествия Петя почти в отчаянии. Его голова, упорно пытавшаяся забыть моменты его прошлого теперь была ими переполнена. Препод в универе, отказавшийся ставить ему зачёт за деньги, и на которого он накатал ложный донос за домогательство. Девчонка-секретарша, оставшаяся без работы по его вине. Все люди, которым он предлагал свой «с качеством как у Эскобара» товар, не погубив их жизни, ведь он не был катализатором, но только двинув их в неправильном направлении. Горюнов и его сломанная жизнь. Нина, жизнь которой ещё поломается, но уже пошла по наклонной. Все большие и маленькие бедствия, заставившие Петю схватиться за голову, присев прямо на грязную землю. Пальто у него уже не запачкается, да и на кой оно мёртвому. — Ну и нахуй ты мне всё это показал? — устало сжав переносицу пальцами, Хазин поднял взгляд на Игоря, снова занятого своим блокнотом. Кажется, он там галочки сейчас проставляет, будто бы наконец решая спустить его на самый уродский круг Ада. Сколько их там вообще? Петька помнит, что много. — Подводили итоги твоего существования. Игорь пристраивается рядом, подвинув Хазина бедром в сторону. Он уже и удивляться перестал, просто молча ждал своего вердикта, прижавшись плечом к его плечу. В Ад так в Ад. Страшно — пиздец, врать не будет. Умирать тоже страшно было. Наверное, было бы, если бы это не случилось быстро. — Давай ты меня уже в мой котёл с другими уродами посадишь, чтоб я не мучался? — пытаясь выдавливать из себя остатки юмора, предлагает Петя, толкнув Игоря локтем. — Ну, там, с Гитлером, или кто ещё варится в самом уёбищном. — Ты себя переоцениваешь. — Ну вот спасибо! — всплеснув руками, Хазин ржёт истерично, пытаясь скрыть за смехом нервнозность. По взгляду Игоря понимает, что выходит у него не то, что не очень — совсем плохо. — Дерьма ты по жизни натворил много, это факт. Но и плюсы у тебя тоже есть. Твой отец пристроил сына твоей няни в хороший детский сад, потому что она проработала достаточно долго. Это, скорее, её достижение, чем твоё, но плюс-минус поставить можно. Петя поднимает на Игоря более чем удивлённый взгляд. Он его оправдывать что ли взялся? С какого хуя вообще? Долго думал, видать, пока ждал смерти несчастного наркомана и дальше по списку. — Нина родит ребёнка, и его вырастит очень хороший человек. Горюнов… такое знать тебе ещё рановато, узнаешь всё сам. В общем и целом, ты бы пошёл в Ад, не слишком глубоко, но… не существует его. Тут Петя не выдерживает. Вскакивает на ноги, размахивая руками, будто бы лопастями мельницы. В Игоря тычет пальцем, наблюдая, как на его лице расплывается довольная улыбка. — Ты… Да ты, блять!!! — Я вижу раскаяние в твоих глазах. За то, что ты сотворил. Обстоятельства делают плохих людей, люди такими не рождаются. Но это не повод винить других, в любом случае. Игорь поднимается, протягивая блокнот и ручку Пете. Тот невольно, по заразительному примеру, закусывает кончик, изучая краткое содержание. Договор? Рукописный, пускай и очень аккуратный. Предложение и решение на одном листе. — Хочешь меня проводником сделать? — Ты не успел стать лучше при жизни, но у тебя есть задатки. Я предлагаю решение. — А чё твоё начальство скажет? Игорь загадочно пожимает плечами, будто бы без интереса отворачиваясь от Хазина. Ждёт его решения, коснувшись костяшкой указательного пальца козырька кепки, совсем упавшей на глаза. Улыбается, заметив размашистую подпись внизу листа, который тут же растворяется в красивом белом свечении. — Добро пожаловать, коллега. Знаешь, мы ведь коллеги дважды. Я при жизни в полиции работал. — Да ну нахуй! Два силуэта растворяются в неярком свете лампы над палетами, и только один из них оборачивается на люк, закрывающий путь к его прошлой жизни. Теперь только вперёд, с Игорем рука об руку.