Страшные сказки Бретани

Расторопная Сюзанна провела Леона почти через весь замок, и бывший капитан, а ныне стражник мадемуазель де Сен-Мартен, следовавший за семенившей впереди служанкой, успел немного оглядеться. Комнаты, сквозь которые они проходили, были такими же мрачными, как и гостиная, но мебель, как отметил Леон, в них стояла дорогая, хорошей работы, брошенные кое-где на пол ковры выглядели хоть и потёртыми, но недешёвыми. Очевидно, раньше у хозяев водились деньги и была возможность обставить дом по своему вкусу. Леон поднялся вслед за Сюзанной на третий этаж, где девушка остановилась и указала на дверь комнаты. — Располагайтесь, господин Лебренн. — Благодарю, — он кивнул ей и вошёл внутрь. Комната, где ранее обитал отец Эжени, оказалась меньше, чем ожидал Леон, в ней было одно-единственное узкое окно, которое в такой пасмурный день почти не пропускало света. Обстановка была не то что бедной, скорее спартанской — очевидно, шевалье де Сен-Мартен не любил излишеств. Леону, впрочем, это было только на руку. Отбросив в сторону шпагу, плащ и перчатки, он опустился на кровать и подумал, что впервые за много дней наконец-то сможет выспаться. Он действительно отдохнул за время краткого дневного сна и к вечеру даже почувствовал давно забытое ощущение бодрости. Ужинал он в одиночестве, если, конечно, не считать Сюзанну, которая то появлялась, то исчезала, подавала блюда, подливала вино, и по всему было видно, что она невероятно довольна появлением нового человека в замке. На вопрос об Эжени служанка ответила, что хозяйка ужинает у себя в комнате, и что такое случается довольно часто. Леон не стал вникать в подробности, воздал должное густому супу, запечённой рыбе, острому сыру и довольно неплохому вину, после чего поспешил покинуть столовую. Причина такой спешки отчасти крылась в Сюзанне, которая беспрестанно улыбалась ему и без конца повторяла «господин Лебренн». Несмотря на то, что Леон прожил с этой фамилией большую часть своей жизни, теперь она казалась ему совершенно чужой, и каждое упоминание её резало, как острый нож, как ранее его резали бестактные вопросы Жаклин и Анжелики о его имени. «Если вам не нравится ваше имя, смените его...». Нечего сказать, хорошенькую шутку придумала Анжелика! Удивительно, что она не предложила капитану королевских гвардейцев уйти в монахи — наглости или же простодушия у неё вполне бы хватило. Леон носил фамилию дю Валлон около месяца, но уже успел свыкнуться с ней, и вновь лишаться её было так же больно, как отдирать присохший к ране бинт. Он уже почти попросил Сюзанну называть его просто по имени, но опомнился: такая хорошенькая и кокетливая девушка наверняка примет это предложение за заигрывание. Служанка, конечно, была и впрямь хороша собой, но Леон твёрдо пообещал себе не позволять никаких связей с ней или с какой-нибудь другой девушкой из деревни, когда он познакомится с ними поближе: ни случайного поцелуя в углу, ни чего-то большего. Во-первых, он был уверен, что это не понравится Эжени; во-вторых, ему не хотелось разрушать своё мрачное одиночество пустыми любовными утехами; в-третьих, если уж говорить именно про Сюзанну, она неуловимо напоминала ему сестру. Такая же наивная и смешливая, с золотистыми локонами и ясными глазами, не теряющая присутствия духа даже в этом сумрачном месте... Нет, совершенно невозможно было представить её своей любовницей! После ужина Леон навестил на конюшне свою вороную кобылу — та была вычищена, накормлена и, судя по всему, вполне довольна жизнью. Она встретила хозяина ласковым фырканьем — он потрепал её по морде, думая, что неведомый Бомани, кто бы он ни был, своё дело знает. Затем Леон постоял немного, вдыхая свежий ночной воздух и глядя в сторону леса. Уже стемнело, тёмно-синее небо почти сливалось с чернотой деревьев вдалеке, и ни звёзды, ни луна не освещали эту картину. Если в лесу и жили разбойники либо некие волшебные существа, разглядеть следы их присутствия не было ни малейшей возможности. Вернувшись в дом, Леон затворил за собой двери и только сейчас заметил, что над ними прибито что-то странное. Любопытство заставило его сходить за свечой, зажечь её и вернуться, чтобы осветить предмет над дверью. Это было не распятие, как можно было ожидать, и не подкова, а фигурка, вырезанная из дерева и изображавшая не то божка, не то демона. При её виде Леон почему-то вспомнил Вакха с всклокоченными волосами, скалившегося на него с эфеса его собственной шпаги. — Это чтобы прогнать злых духов, — послышался сзади низкий голос. Леон резко развернулся, по привычке потянувшись к поясу, хотя шпага оставалась у него в комнате — он посчитал глупым и невежливым ходить по чужому дому с оружием. На миг ему показалось, что голос бесплотен и исходит из самой тьмы, но потом в тени обрисовались очертания высокой фигуры, блеснули белки глаз и белые зубы, и стало понятно, что с Леоном говорит человек — человек, кожа которого чернотой почти не отличалась от черноты ночи. — Это, — негр кивком указал на фигурку над дверью, — чтобы никакое зло не зашло в этот дом. Ни злой дух, ни злой человек. — Ты Бомани? — придя в себя после недолгого замешательства, спросил Леон, злясь за свой внезапный испуг. И почему Сюзанна не сказала ему, что их конюх — чёрный! — Да, это я, — Бомани не прибавил ни «сударь», ни «господин Лебренн» и не сделал даже попытки поклониться. Вблизи было видно, что он уже немолод — кожу изрезали морщины, глубокие, как трещины на коре старого дерева, короткие курчавые волосы были словно присыпаны снегом, но чёрные глаза оставались живыми и яркими, и нельзя сказать, что они смотрели на Леона дружелюбно. — Ты хорошо говоришь по-французски, — помедлив, произнёс сын Портоса, опуская руку со свечой. При этом он вспомнил Мамбо, старого слугу своего отца, тоже негра, который, по рассказам Анжелики, упорно называл своего хозяина «хозяйкой». — Я уже долго живу здесь, — Бомани чуть склонил голову. — «Здесь» — во Франции? Или в этом доме? — Во Франции. И в этом доме, — он ронял слова тяжело и неспешно, словно камни, и это разозлило Леона, но он заставил себя успокоиться. В конце концов, если этот старик уже давно служит хозяевам и по-настоящему предан им, нет ничего удивительного в том, что он настороженно отнёсся к чужаку. — Я здесь затем же, зачем и ты, — прямо объявил он. — Чтобы защищать твою хозяйку. И Сюзанну тоже. — Это хорошо, — Бомани медленно кивнул. — Я уже стар, и мне трудно их защищать. Хотя госпожа Эжени и сама может постоять за себя, — на этих словах Леон, вспомнив хрупкую печальную девушку, с которой он разговаривал в гостиной, не смог сдержать скептичной усмешки. Бомани, должно быть, не видел женщин, которые и вправду могут постоять за себя — Жаклин д’Артаньян, Анжелику дю Валлон, Луизу де Круаль... При мысли о последней у Леона кольнуло сердце, и он перестал улыбаться. — А Сюзанну надо защищать, она ведь такая... Как бабочка, которая летит на огонь, — с глубокой грустью продолжил Бомани, и Леон снова усмехнулся, на этот раз поразившись красоте описания. — А то, что у вас в краях водятся привидения, оборотни и прочая нечисть — правда? — Правда, — черты лица старика снова стали жёсткими. — Только вы не верите. Никто сначала не верит. А потом уже бывает слишком поздно... — Бомани, хватит пугать господина Лебренна страшными сказками! — с лестницы сбежала Сюзанна с подсвечником в руке, в своём лёгком голубом платье и впрямь похожая на бабочку. — Я не боюсь, — немедленно возмутился Леон, а негр только покачал головой. — Когда меня спрашивают, я говорю правду, всегда только правду. — А вы верите во все эти истории? — бывший капитан повернулся к Сюзанне и тут же пожалел об этом. Кажется, она всё-таки решила, что он с ней заигрывает — засверкала глазами и рассмеялась. — Конечно, верю! Я верю и в духов, что расхаживают по лесу, и в огоньки на болоте, что ведут в самую топь, и в волка, что каждое полнолуние воет на луну, и в кровопийц, что сосут кровь у спящих! Но я никогда не выхожу из дома ночью, а ещё у меня есть крест, он меня защитит! — она продемонстрировала блестящий маленький крестик, висящий на её шее. — Нехорошо смеяться над таким, — Бомани покачал головой, укоризненно глядя на девушку, но та продолжала хохотать и сверкать глазами. — А теперь у нас есть вы, господин Лебренн, вы нас всех защитите! — Сюзанна, — это негромкое слово эхом разнеслось по замку. Наверху лестницы стояла Эжени де Сен-Мартен, тоже с подсвечником, и от неровного золотистого света её лицо казалось ещё бледнее. — Да, госпожа, — служанка повернулась к ней, не переставая улыбаться. Леон быстро перевёл взгляд с неё на Бомани — тот глядел на хозяйку такими же грустными и полными тоски глазами, с какими говорил о Сюзанне. «Конечно, по одному взгляду трудно судить, но кажется, слуги любят свою госпожу», — подумал Леон. — Ночь близко. Даже если ты не веришь в призраков, это не повод не запирать двери и окна, — без улыбки произнесла Эжени. — Иду, госпожа! — Сюзанна быстро присела и метнулась прочь. С Бомани хозяйка просто обменялась взглядами, тот слегка поклонился и растворился в темноте, из которой так неожиданно появился. Эжени посмотрела на Леона, и её взгляд стал сочувствующим. — Вы, должно быть, устали с дороги, господин Лебренн. Лучше вам отправиться спать. Спорить не имело смысла, поэтому он коротко, по-военному, кивнул и зашагал по лестнице. Уже на самом верху он обернулся, но Эжени, как и в прошлый раз, исчезла, не издав ни малейшего звука.

***

Следующие несколько дней были настолько спокойными, что Леона даже начало тревожить это спокойствие. С хозяйкой дома он почти не виделся — Эжени де Сен-Мартен занималась какими-то своими делами, часто уезжала из дома, возвращалась в сумерках (но никогда позднее!), принимала пищу в своей комнате, и Леон чувствовал себя ненужным, видя из окна, как она скачет на светло-сером коне по направлению к деревне. Он сам тоже пару раз бывал там — на него косились как на чужака, он видел жадные и полные любопытства взгляды крестьян, слышал перешёптывания за спиной, но — странное дело! — это его почти не задевало. Он ведь был готов к такому, знал, что уезжает в незнакомый край, где его никогда не примут как своего. «И пусть не принимают», — почти без злобы думал он. «Лучше уж быть чужаком здесь, на краю света, чем быть чужаком рядом с родной сестрой и её друзьями». Трое остальных жителей дома казались ему воплощением трёх цветов, безраздельно властвовавших в замке — серого, белого и чёрного. Серым была Эжени с её серыми глазами, неизменной любовью к серым платьям (а может, других в её гардеробе просто не имелось?) и серым конём. Чёрным был Бомани, который, словно желая подчеркнуть свой необычный цвет кожи, одевался почти всегда в чёрное, цвета воронова крыла, или, реже, в тёмно-коричневое. И белым, конечно же, была Сюзанна, с её светлыми волосами, светлой кожей и ровными белыми зубками, хотя платья она носила не белые, а голубые, розовые или зелёные, и они были яркой вспышкой цвета посреди общей бесцветности замка. Леон не знал, какой цвет определяет он сам. Любимым его цветом был красный — с самого детства, ещё до того, как он вступил в ряды королевских гвардейцев и надел красный плащ. Но теперь вспышки красного остались лишь в пере на шляпе и подкладке его плаща, остальная же одежда была преимущественной чёрной, за исключением белых рубашек. «Осталось только разжиться чем-нибудь серым, и я окончательно стану одной из теней этого замка», — мрачно шутил он в своих мыслях. Впрочем, несмотря на сумрачность дома и пугающие слухи о лесе, находящемся неподалёку, его обитатели не были такими уж угрюмыми и нелюдимыми, как могло показаться вначале. Улыбка Сюзанны, поначалу показавшаяся Леону несколько искусственной, на деле оказалась совершенно искренней, и вообще, как выяснилось, девушка не умела подолгу грустить, часто смеялась и озаряла замок, как солнечный лучик. Как Леон понял из скупых обмолвок Бомани, у служанки имелось несколько поклонников в деревне, но она пока что кружила им головы и в целом не собиралась выходить замуж. Нежные взгляды, бросаемые Сюзанной на Леона, оказались, к его огромному облегчению, привычкой кокетничать с любым хоть сколько-нибудь привлекательным мужчиной, а не желанием завлечь его в свои сети. К тому же, семья её была очень бедна, и Сюзанна, не надеясь только на свою красоту, хотела скопить денег, чтобы найти себе достойного жениха. Бомани, как по секрету поведала Сюзанна, успел в дни своей юности побывать в рабстве, откуда его выкупил шевалье де Сен-Мартен. Именно поэтому негр был безраздельно предан своему хозяину, его супруге и их дочери. Сюзанна, появившаяся в замке намного позже Бомани, тоже попала под его покровительство — он любил её за добрый нрав, за то, что она не смеялась над его видом, как делали многие другие служанки до неё. В сущности, он относился к Эжени и Сюзанне с отеческой заботой, и этим объяснялась его настороженность по отношению к Леону. Поняв, что гость не угрожает благополучию семьи и не собирается соблазнять ни одну из девушек, старик немного смягчился. Эжени де Сен-Мартен, как и думал сын Портоса, была любима слугами, но на ней, при её молодости и, в общем-то, привлекательной внешности, лежала печать одиночества. Несомненно, была причина тому, что в её возрасте (насколько мог судить Леон, ей было чуть за двадцать) Эжени ещё не нашла жениха, и дело здесь было не только в весьма скромном приданом. Бомани наотрез отказывался болтать про хозяйку, Сюзанна, наоборот, любила посплетничать, но все её рассказы сводились к тому, что Эжени «с детства была со странностями», «не очень-то и хотела замуж» и вообще «даже думала в монахини податься». Представив свою новую госпожу в чёрной рясе, с головой, покрытой платком, Леон подумал, что Эжени обличье монахини пошло бы куда больше, чем Анжелике. При их редких встречах Эжени была неизменно грустна, задумчива и вежлива. А ещё она казалась преисполненной сосредоточенности и постоянно преследующей какую-то цель. Леон невольно подумал, что девушка, настолько погружённая в свои мысли, вряд ли вызовет страсть у мужчины, ведь она совсем не обращает на него внимания. Впрочем, через несколько дней покоя, когда Леону пришла пора показать, на что он способен, Эжени раскрылась совсем с другой стороны. Всё началось утром, когда редкие солнечные лучи разрезали-таки серую ткань облаков, затянувшую небо, и упали в окно столовой, слабо осветив комнату. Эжени и Леон в кои-то веки завтракали вместе, и бывший капитан искоса наблюдал, как девушка разрезает жареную курятину и один за одним отправляет куски в рот. Еду готовила Сюзанна, и Леон не мог не признать, что она отлично справляется со своим делом, но мясо птицы в этот раз было суховатым. Эжени не притрагивалась к вину, вместо этого пытаясь смягчить сухость курицы каким-то травяным чаем. Неловкое молчание, повисшее над столом, прервала Сюзанна, вихрем влетевшая в комнату. — Госпожа Эжени! — она сделала быстрый книксен и подбежала к столу. Светлые кудри выбивались из-под чепчика, щёки разрумянились, на лице блестели бисеринки пота, а грудь под зелёным платьем вздымалась от быстрого бега, и Леон поспешно отвёл глаза. — Там... в деревне... такое! У Жиля Тома козёл... взбесился! Говорят даже, он... одержим! Последнее слово она произнесла громким шёпотом. Эжени чуть вздрогнула и замерла, не донеся до рта вилку с наколотым на неё кусочком курицы. — Одержим? Так, Сюзанна, успокойся и расскажи подробнее. — Это вчера вечером случилось, — торопливо заговорила служанка, шумно переводя дыхание. — Мне сегодня утром рассказала Эмма Мерсье, а ей — её сестра, Лили. Вы же знаете Жиля Тома? Пастух, у него жена, дочка и сын-красавец... правда, сына вот уже неделю нигде не видели, — быстро прибавила она. — Говорят, он уехал, лучшей жизни искать... Так вот, у Жиля козы есть и один козёл — большой, чёрный, рогатый, ну прямо сам дьявол! — Сюзанна поспешно перекрестилась. — И вчера вечером зашёл Жиль, как обычно, в стойло, коз проверить, а этот чёрный козёл на него как бросится! И рогами прямо в сердце целился! Жиль как-то исхитрился извернуться, так козёл ему руку рогом пропорол! Жиль, понятное дело, в крик, кинулся в дом, за ружьём, а козёл — за ним. Он выстрелил, но только промахнулся, а козёл сбежал. — Куда сбежал? — Эжени слушала этот рассказ очень внимательно, в отличие от Леона, который не мог сдержать снисходительной усмешки. — Не знаю, в лес, наверное... — Сюзанна несколько растерялась от неожиданного вопроса. — И бегает там где-то на свободе! Главное, козёл-то тихий был, смирный, даром что чёрный. А тут в него словно дьявол вселился! — она снова перекрестилась, и тут уже Леон не смог скрыть смешок. Обе девушки посмотрели на него: Эжени — задумчиво, Сюзанна — укоризненно. — Не верите, господин Лебренн? Поживите в наших краях больше, вы ещё и не такое увидите! — Простите, но я не верю в одержимость, — сказал Леон, начиная сердиться. — То, что козёл взбесился — вполне возможно. Наверняка у него какая-нибудь козлиная болезнь... впрочем, хозяину лучше знать. Конечно, его надо либо поймать, либо застрелить, пока он ещё кого-нибудь не покалечил. И я, с вашего позволения, этим займусь, — он взглянул на Эжени, но та покачала головой. — Сначала надо поговорить с Жилем Тома и его семьёй. — А если козёл, пока мы говорим, проткнёт рогом кого-нибудь ещё? — В деревне слухи расползаются быстро, так что все жители уже, можно считать, предупреждены. А разговор с пастухом не займёт много времени. Если это и правда какая-нибудь болезнь, то козла либо застрелят, либо его растерзают дикие звери — если он убежал в лес. — Только если он одержим, он сам кого угодно убьёт, — дрожащим голосом вставила Сюзанна, и Леон поймал себя на том, что раздражённо закатывает глаза.

***

«Раньше я ловил государственных преступников, а теперь охочусь на козлов, в которых будто бы вселился дьявол», — высмеивал самого себя Леон, пока они с Эжени скакали к деревне. Он сидел на своей вороной кобыле, его спутница — на своём светло-сером жеребце, которого, как успел узнать Леон, звали Ланселот. Всего на конюшне, кроме его кобылы, было четыре лошади, двух из которых впрягали в повозку, оставшиеся две предназначались для верховой езды. Ланселот раньше принадлежал матери Эжени, а вторая верховая лошадь, Моргана — её отцу. Двух других лошадей звали Мерлин и Галахад, и сын Портоса не мог не улыбаться, думая, что эти имена придумала Эжени, начитавшись легенд о рыцарях Круглого стола. Жиль Тома, плечистый рослый мужчина средних лет, был довольно зажиточным крестьянином, и дом его, как и он сам, выглядел крепким и твёрдо стоящим на земле. Приезду молодой госпожи крестьянин явно не был рад, отвечал, глядя в землю, и постоянно почёсывал густую чёрную бороду здоровой левой рукой — правая у него висела на перевязи. Он пересказал историю про козла, в общих чертах повторив то, что Эжени и Леон уже знали от Сюзанны, но решительно отверг все подозрения в одержимости. — Взбесился он, просто взбесился, — Тома исподлобья глядел на девушку. — Непонятно, правда, с чего, но это уж дело десятое. И незачем вам, госпожа, из-за какого-то дурного козла приезжать и расспрашивать, как будто у вас больше дел нету. — В наших краях приходится обращать внимание на все странные случаи, — на удивление кротко ответила Эжени. — А до этого козёл вёл себя как-то странно? Может, он и раньше на кого-нибудь нападал? Как, кстати, его звали? — Никак, — крестьянин искренне удивился такому вопросу. — Я своим козам имён не даю, не до того. А что до нападений — не припомню такого. — В доме последнее время происходили странные случаи? Разбившиеся зеркала, вещи, которые лежали не на своих местах, запах серы? Может, к козам проникал кто-то посторонний? — Не было ничего, — упрямо повторил Жиль. — Кто ещё живёт в доме, кроме вас? Ваша жена, дочь и сын, правильно? Кстати, это правда, что ваш сын куда-то пропал? Сбежал из дома, мне говорили. — Сбежал, — крестьянин весь скривился и здоровой рукой прижал к телу раненую. — Дурак, мальчишка, что с него взять? — Мальчишка? Сколько ему лет? — Восемнадцать. — А вашей дочери, его сестре? — Розе? Летом шестнадцать исполнилось, — эти расспросы явно были неприятны Жилю. — Филипп решил, что отец ему не указ, вот и ушёл из дома. Хвалился, что до Парижа дойдёт... Только кому он нужен-то в Париже — деревенский пастух? Нет, гордыня в нём взыграла, говорит — не хочу быть как ты, отец, всю жизнь с козами возиться... Дурак, одно слово, дурак! — А вы не пытались его остановить? — на взгляд Леона, Эжени зря задала этот вопрос. Тома помрачнел ещё больше и буркнул: — Да такого разве остановишь? Да и не видел я ничего, он по-тихому сбежал, когда меня дома не было. Знал, что попадёт ему... — Когда это случилось? — Да дней десять назад. Эжени расспрашивала ещё о чём-то, крестьянин ворчливо отвечал, но Леон уже не слушал их — он неторопливо обошёл дом и приблизился к козлиному стойлу, решив собственными глазами увидеть место, где всё произошло. Козы — серые и грязновато-белые, трясущие бородками и очень неприятно пахнущие — при виде незнакомца жалобно заблеяли и сбились в кучу. На стене были видны тёмные пятна — должно быть, кровь раненого Тома. Леон хотел войти внутрь, но тут сзади послышались шаги и тихий вскрик, и он резко обернулся. На него смотрела молодая девушка — высокая, круглолицая, с большими зеленоватыми глазами, в которых стояли слёзы. Из-под белого головного убора выбилась вьющаяся чёрная прядь, но Леона больше всего привлёк синеватый след на левой щеке девушки. Он шагнул вперёд, и крестьянка поспешно отступила. — Эй, не бойся, я тебя не обижу, — тихо позвал Леон. — Ты Роза, верно? Дочь хозяина? Она потупилась и кивнула. — Я приехал с Эжени де Сен-Мартен, чтобы узнать, что тут у вас случилось. Не расскажешь мне? — Чёрный козёл напал на моего батюшку, ранил его в руку и убежал, — проговорила она тихо, глядя в землю. Сейчас она была похожа на плохую актрису, которая проговаривает заученный текст, не понимая его смысла. — Что у тебя на щеке? Ты ударилась? — Я упала, — Роза быстро прикрыла синяк на щеке рукой и отступила ещё на несколько шагов. — Уж не на кулак ли своего отца ты упала? — прищурился Леон. Девушка побледнела и замотала головой, потом быстро огляделась, словно ища поддержки. — Мне нельзя с чужими разговаривать, отец запрещает, — тихо сказала она. — Да и пора мне, матушка ждёт... — Я не чужой. Я служу госпоже Эжени, — возразил Леон, но девушка покачала головой. — Всё равно. С чужими мужчинами нельзя. — Роза-а-а! — донёсся из-за дома негромкий зов, и у стены дома появилась женщина, как две капли воды похожая на Розу, только старше лет на двадцать, с морщинами на лице, сединой в тёмных волосах и без синяка на щеке. Девушка обернулась и почти бегом кинулась к матери. — Постой! — крикнул ей вслед Леон. — Это правда, что твой брат Филипп сбежал из дома? Этот простой вопрос оказал на Розу поистине магическое воздействие. Она будто споткнулась на бегу, её плечи поникли, она хлюпнула носом и с опущенной головой упала на грудь к матери, которая приобняла всхлипывающую дочь за плечи и, кинув суровый взгляд на Леона, увела её в дом. Сын Портоса же так и остался стоять возле козлиного стойла, ещё толком не понимая, что именно он увидел, но чувствуя, что нашёл какую-то очень важную ниточку, которая могла вести к разгадке истории с чёрным козлом.