Страшные сказки Бретани

Если дорога вперёд казалась девушке очень долгой и трудной, то обратный путь прошёл как в тумане. Эжени что-то ела, что-то пила, ночевала в жёстких постелях на постоялых дворах, о чём-то переговаривалась с Бомани, смотрела на мелькающие за окном леса и поля, а в голове у неё билась одна мысль: «Быстрее, быстрее, быстрее!». Пока ещё не слишком поздно. Пока ундину не поймали и не сожгли на площади перед церковью. Пока ещё одна молодая девушка не оказалась жертвой насильника. Едва вернувшись в родные края, Эжени отправила Бомани в замок — распрягать лошадей, а также велела ему найти Леона и передать ему немедленно явиться к церкви. Негр попробовал возражать, но хозяйка уже выскочила из кареты и почти бегом кинулась прочь. Было раннее утро, настолько раннее, что небо едва-едва сменило цвет с чёрного на синий, повсюду ещё лежали тени, а дорога терялась впереди, и Эжени пару раз едва не упала. Добежав, наконец, до церкви, она огляделась. Вокруг было тихо и пусто, обитатели деревни в такой ранний час ещё спали. Девушка решительно пересекла площадь, подошла к тяжёлой чёрной двери и постучала. — Отец Клод! Это я, Эжени! Мне нужно срочно с вами поговорить! Как она и ожидала, священник не спал и открыл дверь почти сразу же. Эжени скользнула внутрь, внимательно глядя в его воспалённые, полные тревоги глаза и задаваясь вопросом, спит ли он вообще в последнее время. — Что случилось? — отец Клод поспешно запер дверь и повернулся к гостье. — Почему вы пришли ко мне в такой час? — Я кое-что узнала о ваших прошлых делах, — она сразу перешла в наступление. — Я говорила с сестрой Агатой. — Я не знаю никакой сестры Агаты, — он покачал головой. — Возможно, до того, как она приняла постриг, её звали иначе. До того, как её взяли силой, растоптали и унизили, едва не задушили, а вы обвинили в случившемся её саму. Я и с Эмилией Тере говорила, — она солгала, глядя прямо в лицо священнику, и не почувствовала никаких угрызений совести. — С этой падшей женщиной? — отец Клод слегка вздрогнул. — Ага, так вы знаете, что с ней случилось и кем она стала? — В этом не было никакого секрета — вся деревня, да и соседние тоже, только об этом и говорили, — к священнику вернулось его самообладание. — Послушайте, я не понимаю. Вы уезжали, узнавали что-то о моём прошлом, говорили с женщиной весьма сомнительной репутации, а теперь вернулись и в чём-то меня упрекаете? Я всегда клеймил и буду клеймить порочных и развратных женщин, которые соблазняют мужчин и заманивают их в свои сети! — Только Эмилии Тере было пятнадцать лет, и она никого никуда не заманивала. — На некоторых девочках клеймо порока лежит с рождения, — ответил священник, не моргнув глазом, и Эжени подумала, что он, пожалуй, искренне верит в то, что говорит. — И это значит, что их можно насиловать и убивать, да? — здесь требовалось не переиграть, и Эжени вся собралась, приготовилась к решающему выпаду. — Вы их обвиняли в том, что над ними совершили насилие, как будто это они виноваты, а не насильник, вы... — она застыла, глядя на отца Клода с ужасом, словно до неё только сейчас дошла истина. — Это же вы, — прошептала она. — Это всё вы! — Мне кажется, вы сошли с ума, — холодно произнёс священник. — Я думала, вы довели Агнессу до самоубийства, но всё намного хуже — это вы её убили! — воскликнула Эжени, гадая, успел ли Бомани передать Леону её слова и мчится ли капитан сейчас к церкви. — Вы её изнасиловали, как и Агату, как и Эмилию, только те не видели вашего лица, и вы их просто придушили, а Агнесса увидела, поэтому вы задушили её насмерть и сбросили тело в воду. Вы душили её чётками, так? Поэтому они порвались, поэтому там осталась бусина? — Она была слишком сильной, — нехотя ответил священник, и Эжени ощутила, как по её спине бегут мурашки. — Сорвала с меня платок, которым я замотал лицо, вырвала из рук пояс, который я накинул ей на шею. Мне не оставалось ничего другого, кроме как схватить чётки и довершить дело. Но она и их порвала, и мне пришлось додушивать её голыми руками. — Вы так спокойно об этом говорите... — прошептала она. — Неужели не было другого способа удовлетворить свою похоть? — Ни одна из этих гордячек не отдалась бы мне добровольно, — отец Клод скривил губы. — Они были шлюхами, блудницами и получили то, что заслужили. — Эмилии было пятнадцать! — И кем она стала в итоге? Той же блудницей! — Агата ушла в монахини! — Думаю, из неё получится скверная монахиня, — отец Клод снова скривил губы. — Будь на это моя воля, я бы такого не допустил. Чтобы блудница стала Христовой невестой... — Агнесса была верна своему мужу даже после его смерти! — Это не продлилось бы долго, — отрезал он. — Рано или поздно она начала бы по ночам принимать у себя всех местных мужчин. Все они были блудницами, а блудницы не заслуживают ничего иного, кроме как попользоваться ими и бросить. — Вы чудовище! — воскликнула Эжени. — Вас казнят за ваши преступления! Она бросилась к двери и дёрнула за ручку, прекрасно понимая, что дверь заперта. — А с чего вы взяли, что я позволю вам уйти? — раздался спокойный голос отца Клода. — Вы, я так понимаю, только что вернулись, пришли сюда одна, без вашего верного спутника и стали угрожать мне. Вы правда думаете, что я раскаюсь и отпущу вас? — Сестра Агата всё знает. Я с ней говорила. И Эмилия Тере тоже, — быстро ответила Эжени, не отводя глаз от рук священника. — Я уверен, они не знают, что на них напал я, — спокойно сказал отец Клод, неспешными движениями отцепляя от пояса чётки. — У них нет никаких доказательств, — чётки полетели на пол, — да и кто поверит шлюхе и полубезумной монахине? — он развязал пояс и стал наматывать один его конец на пальцы. — Никто не знает, что вы здесь. Я задушу вас, а тело сожгу, и все будут считать, что вас утащила местная нечисть. Можно, кстати, направить подозрения на вашего помощника — он в наших краях человек новый, а чужаков у нас не любят... — А Агнесса? Что вы будете делать с ней? Вы уже убили её однажды, но она вернулась, — дрожащим голосом напомнила Эжени, отступая вглубь церкви. — В церкви она меня не достанет, — ответил отец Клод, скользящими шагами подходя к ней. — Не пытайтесь отсрочить неизбежное. Лучше закройте глаза и примите вашу судьбу — так будет меньше мучений. — Так я, по-вашему, тоже блудница? — она поняла, что Леон не успеет, и пора переходить к запасному плану, но всё ещё пыталась тянуть время. — Я считал вас порядочной девушкой, но теперь, когда появился этот Лебренн... — он пожал плечами, продолжая двигаться в её сторону. — Не пытайтесь убедить меня, что он не ваш любовник, всё равно не поверю. Ему наверняка нужен ваш замок, а вам от него — понятно что. Вы ничем не лучше других женщин, — он вздохнул, как будто жалея, что Эжени не оправдала его надежд. — Но право, мне будет даже жаль вас убивать. Девушка приподняла юбку и со всей возможной скоростью рванулась к проходу между скамьями. Священник метнулся за ней с неожиданным проворством — казалось, ему не мешает даже длинная ряса. Тем не менее Эжени успела добежать до конца прохода и развернуться лицом к врагу, вытащив из волос острую заколку, прежде чем отец Клод настиг её и повалил на пол. Вблизи его дыхание было нестерпимо обжигающим, а глаза казались горящими, как у дракона. Он навалился на свою жертву всей тяжестью, стремясь накинуть ей на шею пояс. Эжени извивалась, кусала и царапала его руки, пыталась кричать, но верёвочная петля в конце концов захлестнула её шею, лишив последних глотков воздуха. Священник толкнул её лицом в пол и всем весом навалился сверху, придавливая тело жертвы к холодным каменным плитам. Перед глазами потемнело, в горле вспыхнула нестерпимая боль, а в пальцах появилось такое знакомое покалывание... и пляшущие перед глазами круги замерцали в каком-то только им ведомом колдовском ритме... «Нет, нельзя! Только не сейчас! Ещё не сейчас!». Закинув обе руки за голову, Эжени вслепую ударила заколкой и попала во что-то мягкое. Священник зарычал от боли, хватка ослабла, и девушка смогла сорвать с себя петлю, откинув её в сторону. Она даже поднялась на ноги, но бежать было бесполезно — перед глазами всё плыло, пол под ногами качался, в ушах шумело. Эжени медленно развернулась к отцу Клоду... — Эжени! Громкий крик эхом разнёсся по зданию. За секунду до этого послышался громкий треск, и дверь распахнулась, очевидно, выбитая сильным ударом снаружи. В церковь ворвался Леон, быстро огляделся и, подняв шпагу, крикнул через плечо: — Заходи, Агнесса! Он твой! Эжени даже через пляшущие перед глазами круги сумела разглядеть, как бледнеет смуглое лицо священника, как он поднимается и бросается прочь от возникшей в дверях женщины в белом, женщины, с волос которой капает вода, женщины, которая восстала из мёртвых.

***

Путь через лес занял у Леона и Агнессы больше времени, чем ожидал сын Портоса, и к церкви они вышли тогда, когда небо уже стало понемногу светлеть. Ундина долго ходила кругами вокруг здания — очевидно, её отпугивал крест. Леон подождал-подождал, затем не выдержал, подошёл прямо к двери и прислушался. Плотное дерево почти не пропускало звуки, но ему послышался слабый дрожащий голос, которому отвечал другой — отрывистый голос священника. Затем раздался быстрый топот бегущих ног и крик, по которому Леон безошибочно узнал Эжени де Сен-Мартен. Дальше раздумывать было некогда. Бывший капитан отошёл на несколько шагов и с разбегу ударился плечом о дверь. Не с первой попытки, но ему удалось выбить её и влететь внутрь, едва удержавшись на ногах. Он выхватил шпагу и огляделся, одновременно призывая Агнессу. Эжени, вся красная, с прилипшими ко лбу волосами, стояла, шатаясь, держась одной рукой за ближайшую скамью, а другой за горло. Священник медленно отступал вглубь, прижимая к груди окровавленную руку. Возле ног Эжени валялся верёвочный пояс, а неподалёку от двери — чётки из чёрного камня. Агнесса влетела в церковь, шипя и подпрыгивая, как будто пол жёг ей ноги — возможно, так оно и было. Только это и замедлило её передвижения и позволило священнику броситься прочь — должно быть, к какому-нибудь потайному выходу. Агнесса помчалась за ним, Леон бросился к Эжени, но та замотала головой и отчаянно захрипела: — Нет, нет, нельзя... Не дайте ей его убить! Гадать, что значит эта фраза, Леон не стал. Он обогнул задыхающуюся девушку и ринулся вперёд, догнал Агнессу, когда она уже почти настигла священника, схватил её за плечо и оттолкнул. Ундина оказалась неожиданно лёгкой и отлетела, как пушинка. Думать, может ли мёртвая женщина удариться и покалечиться, было тоже некогда. Леон развернулся к священнику — как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот достаёт из какого-то тайника пистолет. — Если она его убьёт, она останется здесь! — простонала позади Эжени. — Ей нельзя убивать... только не ей... Отец Клод вскинул пистолет, но Леон оказался быстрее — он пригнулся и сделал выпад шпагой. Выстрел прогремел над его головой, священник охнул, когда ему под рёбра вошёл клинок, и медленно осел на пол. Тут же Леон ощутил, как что-то взлетело на его спину, а потом левое плечо обожгло чудовищной болью. Не сдержав крика, он рухнул на колени рядом с заколотым священником. Ундина слетела с его плеч и остановилась прямо перед ним, обнажив окровавленные зубы — острые, как иглы, и уже совершенно нечеловеческие. Леон успел подумать, что её невыносимое шипение будет последним звуком, который он услышит в этой жизни, но тут к Агнессе кинулась Эжени и окатила её из огромной чаши с водой. Ундина, наверное, закричала бы, если бы могла, но она не могла, поэтому её развоплощение произошло совершенно беззвучно. Кожа сморщилась и почернела в тех местах, на которые попала святая вода, тело вмиг словно лишилось костей и бесформенным мешком упало на пол. Сквозь выступившие от боли слёзы Леон различил, как над изуродованными останками Агнессы Сенье поднимается её тень — сотканная не из тумана, как призрак Филиппа Тома, а из тонких серебристых струек и капель воды. — Зачем, зачем? — заговорила Агнесса. Голос у неё оказался неожиданно низким и мелодичным, совсем не похожим на то ужасное шипение, которое она издавала, будучи ундиной. — Я ведь хотела сама... — Убив человека, ты могла бы остаться в облике ундины и стать настоящим чудовищем, — Эжени всё ещё не до конца отдышалась. — А теперь твой насильник и убийца мёртв и никому больше не причинит вреда. Ты свободна, твоя душа свободна и может воссоединиться с душой твоего мужа. — Мой муж, мой Жильбер... — по призрачному лицу Агнессы покатились слёзы. Она опустила голову и с состраданием посмотрела на Леона. — Простите, что укусила вас. Я была сама не своя, я была не я, а точно какой-то дикий зверь... Леон смог только кивнуть — все его усилия уходили на то, чтобы не кричать в голос от боли. — Теперь ты свободна, — повторила Эжени, протягивая руки к призраку. — Иди в свет, к своему мужу. Покойся с миром! Агнесса Сенье не растаяла, как Филипп Тома, — она расплылась на множество струек и ручейков, которые рассыпались на капли, упали на пол и почти сразу же высохли на плитах пола. Тело ундины осталось лежать тут же — мокрое до нитки, обожжённое святой водой и уже совершенно безопасное. Леон по-прежнему стоял на коленях, зажимая раненое плечо правой рукой и стискивая зубы, сквозь которые прорывались глухие стоны. Через пелену в глазах он увидел, что Эжени осторожно обходит тело священника и приближается к нему. — Позвольте, — она присела рядом и опустила руку ему на плечо. Бывший капитан весь покрылся холодным потом в ожидании нового прилива боли, но его не последовало, и боль как будто бы даже отступила. Леон осмелился взглянуть на плечо и поморщился — рукав плаща и рубаха были разорваны и насквозь промокли от крови. — Надо уходить, — Эжени растирала горло, на котором виднелся глубокий красный след от впившегося в кожу пояса. — Только... Сначала надо сжечь тело Агнессы. Местные не должны видеть её такой, особенно брат. Он с ума сойдёт. От Леона толку было мало, поэтому Эжени всё сделала сама — дотащила тело ундины до двери, удерживая его за плечи, скрылась вместе с ним в ночной темноте, через пару минут вернулась, чтобы попросить у Леона огниво, и вновь исчезла. Сын Портоса не понимал, как ей удалось так быстро поджечь труп, но когда он, забрав шпагу, нетвёрдой походкой добрался до двери и вышел наружу, то, что осталось от Агнессы Сенье, уже ярко пылало на площади перед церковью. — Ваша кобыла здесь? — спросила Эжени. Он помотал головой, и она нахмурилась. — Я тоже прибежала сюда, отпустив Бомани с каретой в замок... Что ж, придётся идти пешком. Если будет очень трудно, обопритесь на меня. Леон не помнил, как он добрался до замка, приходилось ли ему опираться на хрупкое плечо Эжени де Сен-Мартен и не терял ли он по дороге сознание. Единственное, что он помнил — это жуткую слабость, пляшущие перед глазами круги и обжигающую боль в левом плече. К тому времени, как они добрались до замка, весь левый рукав плаща промок от крови. Подъём по лестнице стал настоящей пыткой, но каким-то чудом Леон доковылял до своей кровати и рухнул на неё. Эжени тут же захлопотала вокруг него — она куда-то выходила, прибегала обратно, носила тазы с водой, баночки с мазями, бинты, куски ткани, чашки с различными жидкостями, пахнущими травами. В какой-то момент Леону пришлось преодолеть сонливость и сесть, чтобы девушка могла обработать его рану. Скинуть плащ было достаточно легко, с жилеткой и рубашкой пришлось повозиться, но вскоре вся мокрая от пота и крови одежда оказалась на полу, а полураздетый Леон сгорбился на краю постели. Надо отдать должное Эжени — она действовала очень аккуратно и ловко, сначала промыв рану, затем смазав её какой-то пахучей мазью, от которой сильно защипало кожу, а после всего наложив повязку. От её мягких прикосновений боль немного поутихла, и даже в глазах чуть-чуть прояснилось. Леон попытался выпрямиться, только сейчас осознав, что он сидит полуголый перед малознакомой девушкой, которой он вообще-то служит. Ситуация, конечно, была не такая, чтобы сгорать от стыда, но всё же он почувствовал себя неуютно — главным образом потому, что Эжени касалась его очень ласково, гораздо ласковее, чем касаются раненого при лечении, и Леону были приятны эти нежные касания, это разливающееся по коже тепло. Несмотря на то, что у её подручного было прокушено плечо, Эжени прикасалась не только к нему — то к спине, то к другому плечу, то осторожно опускала руку на грудь — и Леон каждый раз вздрагивал, но вовсе не от боли. — Вот, выпейте, — перед его лицом возникла чашка с каким-то зеленоватым напитком, от которого веяло смесью трав. — Что это? — нашёл в себе силы спросить Леон. — Травяной чай. Он укрепит ваши силы. Бывший капитан в несколько глотков осушил чашку и уронил голову на грудь, чувствуя, как тепло от горячей жидкости разливается по всему телу. Боль притихла, затаилась где-то внутри, и его неудержимо заклонило в сон. — Вы всё-таки не послушались меня и подвергли свою жизнь опасности, — ровно журчал где-то над ухом голос Эжени. — Впрочем, не могу вас упрекать: ведь я сама поступила опрометчиво. Догадавшись, что во всём замешан отец Клод, я не предупредила ни вас, ни Бомани, а сразу отправилась к нему. Мне хотелось, чтобы он думал, что я в западне, что он может заставить меня замолчать, задушить меня. — И он задушил бы, если бы не мы с Агнессой! — вскинулся Леон, морщась от вновь нахлынувшей боли. — У меня был план, даже несколько планов! — возразила девушка. — Мне важно было, чтобы отец Клод потерял самообладание и набросился на меня, и он это сделал. А там либо вы или Бомани ворвались бы и спасли меня, либо я ранила бы его и сбежала, либо я заколола бы его, — она продемонстрировала острую тонкую заколку с навершием в форме совы. — Вы не сумели бы убить его одной заколкой, — покачал головой Леон. — Он намного сильнее вас. Кроме того, у него был пистолет. — Поверьте, вы меня недооцениваете, — Эжени принялась протирать заколку влажной тряпицей. — Оказывается, Агнесса — не первая его жертва. В местах, где он служил прежде, было два случая изнасилования девушек — их обеих душили сзади верёвкой. Обе остались живы: одна стала монахиней, другая... совсем наоборот. Но Агнесса видела его лицо, поэтому он убил её. — Задушил чётками, — мрачно кивнул Леон. — Она ответила на все мои вопросы, там, на берегу. А потом повела меня к церкви. Я знал, что она хочет убить своего насильника, но не думал ей мешать. — Ундина, в отличие от призрака, может оказаться привязана к земле кровью, — вздохнула Эжени. — Филипп Тома освободился, убив своего отца... впрочем, может, тут сыграло роль и то, что он лишился тела козла, тела, в котором он мог существовать. Но живые мертвецы, попробовавшие вкус крови... они могут начать убивать снова и снова. Отсюда и легенды об ундинах-людоедках, заманивающих путников в омуты. — Она попробовала крови. Моей, — напомнил Леон. — Я теперь превращусь в такое же чудовище? — Нет-нет! — девушка помотала головой. — Ундина не вампир и не оборотень, её укус не заразен. Но Агнесса и правда могла стать чудовищем. К счастью, она не успела никого убить, а под рукой так кстати оказалась святая вода — отец Клод знал, где прятаться от нежити! Её тело не выдержало воздействия святой воды и освящённого места, оно лишилось своих демонических черт, и дух Агнессы обрёл свободу. Мне жаль, что она укусила вас, — Эжени снова осторожно коснулась перевязанного плеча Леона. — Это моя вина: я напрочь забыла об этом законе крови и не предупредила вас раньше. Простите, господин дю Валлон. — Неважно, я бы всё равно об этом не вспомнил, — пробормотал он и вздрогнул, только сейчас осознав смысл последней фразы. — Как вы меня назвали? — Господин дю Валлон де Брасье де Пьерфон, — Эжени опустилась на кровать и заглянула ему в глаза — под её собственными глазами, большими и серыми, залегли тёмные круги. — Ведь такое ваше настоящее имя? Его, как и шпагу, вы унаследовали от отца? — Откуда вы знаете? — он вздрогнул сильнее. — Кто вам сказал? — Анжелика дю Валлон, ваша сестра. — Вы видели её? Где? — здоровой рукой Леон схватил Эжени за кисть — она отшатнулась, резко высвободившись, и встала. — В трактире, в соседней провинции, куда я ездила по делу священника. Я увидела у неё шпагу, очень похожую на вашу, и мы немного поболтали. Она сказала, что она дочь Портоса, унаследовала шпагу от своего отца и ищет брата, который унаследовал точно такую же шпагу. И брата её — какое совпадение! — зовут Леон. — Вы сказали ей, где я? — Леон весь подался вперёд, не обращая внимания на прошивающую плечо боль. — Нет, не сказала! — она с тревогой уставилась на него. — Боже, Леон, да вы бледны как мел! Успокойтесь! Я подумала, что раз уж вы решили скрыть своё имя и происхождение, то на это, наверное, были серьёзные причины, и не стала раскрывать вашу тайну. Но теперь объясните — что такого сделала вам ваша сестра, что вы не хотите её видеть? — Ничего, — выдохнул он, обессиленно откидываясь назад. — Просто я не хочу её видеть. Ни её, ни её друзей. Кстати, вы их видели? — Нет, она была одна, — ответила Эжени, взволнованно глядя на него. — Послушайте, Леон... дю Валлон, вы храбрый человек и уже второй раз рискуете жизнью ради меня, сражаясь с нечистью. Я не хочу лишаться вас, но я должна знать правду — почему вы назвались другой фамилией? — Это фамилия моей матери, Корантины Лебренн, и под ней я прожил большую часть жизни, — глухо ответил Леон. — До недавнего времени я не знал своего отца, потому что я — незаконнорождённый. — Ах вот оно что... — еле слышно протянула Эжени. — У нас с Анжеликой разные матери, — продолжал он. — О том, что Портос — мой отец, я узнал при очень... трагических обстоятельствах. — Вы можете не рассказывать, если очень устали, — великодушно предложила Эжени, но Леон заметил в её глазах огонёк любопытства и покачал головой. — Нет уж, лучше я расскажу вам всё сразу, а вы уж решите, стоит ли оставлять меня на службе или выгнать. И сын Портоса заговорил — сначала глухо, дрожащим голосом, превозмогая боль и усталость после бессонной ночи, затем его голос окреп, глаза заблестели, и неожиданный прилив сил победил боль. Он говорил про мальчика-бастарда, чьей заветной мечтой было найти отца; про юношу, которого не принимали в компанию друзья и высмеивали девушки, считая его чересчур мрачным и много о себе воображающим; про мужчину, который доблестно сражался с врагами Франции, только чтобы в итоге обнаружить, что истинные враги всё это время скрывались в золочёных кабинетах Лувра. Нашлось в его рассказе место и Арамису, с предсмертной улыбкой на устах падающему на песок возле моря, и Кольберу, с хитрой улыбочкой плетущему сеть интриг, и детям мушкетёров, чьи жестокие шутки всякий раз выводили Леона из равновесия, и всем тем случаям, когда его оглушали, связывали, обманывали, оставляли ни с чем, поднимали на смех, использовали вместо пешки в чужой игре. Вспомнил он и про Луизу де Круаль, которая за несколько дней перевернула всю его жизнь, и монахов-иезуитов, в обществе которых нашлось бы место и отцу Клоду, и про похищенные сокровища Франции. Под конец голос Леона звучал хрипло и еле слышно, и история возвращения драгоценностей, ухода в вечность отцов-мушкетёров и отъезда Леона из Парижа прозвучала совсем скомканно. Замолчав, бывший капитан королевских гвардейцев поднял голову и с изумлением уставился на Эжени. Она плакала. Нет, даже не так — она рыдала. Обычно спокойное бледное лицо теперь раскраснелось, из глаз текли слёзы, девушка отчаянно втягивала воздух носом и подвывала, даже не стараясь сдержать рвущиеся из груди рыдания. — Вы этого не заслужили! — простонала она. — Вы заслужили лучшего... намного большего... — её слова прервались судорожным всхлипом. — Нет-нет, не надо, — растерянно пробормотал Леон. — Прошу, я вовсе не хотел вас расстроить... Не плачьте, пожалуйста, я не выношу женских слёз. — Простите, — Эжени вытерла рукавом лицо. — Мне ещё никогда не было так жаль человека... и в то же время я никогда так никем не восхищалась. О, теперь-то я понимаю, почему вы уехали от них! Я бы тоже сбежала от такой сестры и её друзей на край света! — Если бы я знал, что это вас так расстроит, я бы никогда не рассказал вам этого, — вздохнул Леон. — О нет, я рада, что узнала правду! — воскликнула она. — Теперь я ещё больше восхищаюсь вашей храбростью и мужеством! Вы спасли свою сестру, хоть она и была вашим врагом, вы помогли вернуть королевские сокровища, вы... — Да-да, — Леон осмелился перебить её. Ему было неловко из-за таких похвал, а ещё больше — из-за блестящих от слёз глаз Эжени, которые находились так близко и с восторгом смотрели не то ему в лицо, не то на его обнажённый торс. — Теперь, когда вы всё узнали, могу я немного отдохнуть? — Конечно! — она стремительно поднялась с места. — Отдыхайте, отсыпайтесь, набирайтесь сил — уверена, они вам ещё понадобятся. Эжени тенью выскользнула из комнаты, а Леон без сил рухнул на постель и провалился в сон, едва только голова его коснулась подушки.