Страшные сказки Бретани

Эжени вбежала в замок так стремительно, что и Бомани, поспешно уводивший Ланселота в конюшню, и Сюзанна, торопившаяся из кухни навстречу госпоже, и Леон, который недавно вернулся с очередной прогулки по холмам, — все они поняли, что произошло что-то необычайное. Эжени стянула с головы шляпу, обрызгав пол каплями растаявшего снега, стащила перчатки и, на ходу сбрасывая плащ на руки подоспевшей Сюзанне, поманила Леона за собой. В библиотеке она, всё ещё поёживаясь от холода и сырости, опустилась в кресло и закуталась в клетчатый плед. Сын Портоса сел на своё привычное место и с интересом уставился на Эжени, её взволнованное лицо, блестящие глаза и вздымающуюся от быстрого подъёма по лестнице грудь. — Вы узнали что-то новое? По поводу Катрин Дюбуа? — Именно, — она до сих пор пыталась отдышаться, откидывая со лба влажные пряди. — Послушайте, Леон... Есть несколько фактов, которые, скорее всего, связаны между собой. И есть вывод, который я сделала из этих фактов. Возможно, он ошибочен, поэтому я хочу, чтобы вы выслушали меня и сами пришли к этому выводу — или не пришли. — Я весь внимание, — бывший капитан чуть наклонился вперёд. — Во-первых, есть Луиза Мерсье, маленькая девочка, заблудившаяся в лесу и по счастливой случайности оставшаяся в живых. Луиза утверждает, что её спас волк, но этому никто особо не верит. Но если предположить, что волк и вправду был... — ... то он вполне мог оказаться оборотнем, — закончил за неё Леон. — Именно! Во-вторых, есть Катрин Дюбуа, вдова и мать двоих детей, которую домогается Абель Турнье. Он чем-то её шантажирует, но она отказывается говорить чем и вообще отказывается от помощи. Добавлю также, что Турнье — охотник, и он участвовал в поисках Луизы в ту ночь — а это, между прочим, было полнолуние. — Так, — кивнул Леон, ещё не понимая, к чему она клонит. — В-третьих, сегодня я заезжала к Жанне Буле, местной травнице и целительнице, и она обмолвилась, что у неё часто бывает Катрин Дюбуа. Покупает лекарственные снадобья для своего сына и жалуется, что дочка боится волка-оборотня. Катрин якобы не знала, чем её успокоить, и обратилась за советом к Жанне, которая рассказала ей множество легенд и поверий об оборотнях. В том числе и о том, как им излечиться от своего... состояния. — Элиза Дюбуа интересуется оборотнями, — медленно проговорил Леон. — А может, это не она, а её мать интересуется? — Возможно, — кивнула Эжени. — И последнее: вы помните, во что была одета Луиза Мерсье в ту ночь? — Как не помнить, — усмехнулся он. — Красный плащ, сшитый отцом-портным, он только про него и твердил. — И когда девочка вернулась, плащ был сильно изорван. — В этом нет ничего удивительного, она наверняка успела зацепиться за каждый куст, пока плутала по лесу. — А вы помните куклу, с которой играла Элиза Дюбуа? — Смутно, — признался Леон. — Девочка наряжала её в какие-то лоскутки. Синие и... — Эжени сделала долгую паузу, — красные. — Вы намекаете, что это могли быть лоскутки от плаща Луизы? — она кивнула, и Леон пожал плечами. — Но это могло быть просто совпадением. Например, портной Мерсье пошил Катрин Дюбуа платье из той же красной ткани, что и плащ своей дочери, а Катрин потом перекроила его и отдала оставшиеся куски ткани дочке, для куклы. Или Катрин... хотя нет, тогда уж скорее её сын, Оливье, нашёл в лесу лоскутки от плаща Луизы, собрал их и подарил сестре. Живут они небогато, так что это был бы довольно ценный подарок, — заметил он. — Возможно, — протянула Эжени. — Но между историей с оборотнем и семьёй Дюбуа явно существует связь. Зачем Катрин тайком пыталась узнать у Жанны, как оборотень может излечиться? — Вы полагаете, она может быть оборотнем? — Леон чуть вздрогнул. — Или кто-то из её семьи? — Почему нет? Тогда всё сходится — она, будучи волчицей, не дала маленькой Луизе пропасть в лесу в ночь полнолуния, потом, уже в человеческом обличье, собрала лоскутки плаща Луизы и отдала их своей дочери — не пропадать же добру! Абель Турнье как-то узнал об этом — допустим, увидел, как она возвращается из леса ранним утром, — и стал её шантажировать. Конечно, Катрин не может никому рассказать о своей тайне, ведь в лучшем случае её ждёт изгнание из деревни, а в худшем — костёр или серебряная пуля. — Несправедливо, — скрипнул зубами Леон. — Если она и вправду оборотень, то она человечнее многих людей, которых я встречал. И получается, она не лишилась человеческого рассудка, когда превратилась в волчицу? Она всё помнила и защищала маленькую Луизу, как защищала бы собственную дочь? — Про это я ничего не знаю, — вздохнула Эжени. — Иногда граница между человеком и зверем, человеком и нечистью очень тонка — вспомните хотя бы ундину Агнессу... — Да уж, её при всём желании не забудешь, — Леон потёр внезапно занывшее плечо. — Но этот Турнье, он совсем безумец? Угрожать женщине, которая способна обратиться в волчицу и перегрызть ему глотку? — Только в полнолуние, — напомнила Эжени. — Думаю, у него есть запас серебряных пуль... А в обычное время Катрин мало что может ему сделать — разве что попытаться отравить или зарезать кухонным ножом, но он наверняка готов к такому и не даст просто так себя прикончить. — Безумец, — буркнул Леон. — Обычных женщин ему мало, подавай ему волчицу... Он порывисто поднялся с места, привычным жестом кладя руку на эфес шпаги. — Куда вы? — вскинулась девушка. — К Катрин Дюбуа. Надо сказать ей, что мы обо всём догадались. Теперь-то она уже не станет отказываться от нашей помощи. Если понадобится, я убью этого Турнье! — пальцы Леона крепко сжали эфес. — Опомнитесь! — воскликнула Эжени. — Она жутко перепугается и станет всё отрицать. Кроме того, перепугается она не только за себя, но и за своих детей, а мать, защищающая своих детей, — грозная, опасная и непредсказуемая сила, даже если она не оборотень. — Но я не собираюсь причинять ей вреда! — Боюсь, Катрин этого не поймёт. Один мужчина, знающий её тайну, уже домогается её, с чего ей верить, что вы окажетесь не таким? — Но я не такой! — возмутился Леон. — И вы могли бы поехать со мной, — добавил он чуть тише. — Она станет всё отрицать, — повторила Эжени. — У нас ведь никаких доказательств: лоскутки могли попасть к ней в дом и другим способом, расспросы об оборотнях сами по себе ничего не значат, Турнье нам тоже ничего не скажет. Катрин просто замкнётся в себе и решит, что опасность угрожает ей не только со стороны охотника, но и с нашей стороны. Кроме того, домогательства Турнье — не главная её проблема. — А какая главная? — То, что она оборотень. Она, скорее всего, в ужасе от этого и всеми силами стремится избавиться от проклятия, но ей это не удаётся. Интересно, как она стала оборотнем... Неужели в наших краях был ещё один человек-зверь, который её укусил? — Интересно, знает ли об этом её сын, — заметил Леон. — Не удивлюсь, если знает. А кстати, вы не думали, что оборотнем может быть не сама Катрин, а Оливье или Элиза? — Волк, по описанию Луизы, был огромным, вряд ли маленький ребёнок мог превратиться в него, — покачала головой Эжени. — Элиза точно не могла. Что касается Оливье... Не знаю. С другой стороны, сама Катрин тоже достаточно изящная женщина, но смогла же она стать огромной волчицей! — Или это всё наши домыслы, — он из вежливости сказал «наши», хотя у него едва не сорвалось с языка «ваши». — И всё это лишь череда совпадений, и вся эта история объясняется совсем иначе. — Может быть, — на лице Эжени промелькнула тень досады. — И я буду вам безмерно благодарна, если вы найдёте разумное объяснение для всего происходящего. — Я зарёкся искать какие-либо разумные объяснения с тех пор, как увидел смертельно раненого козла, шагающего на двух ногах, — ответил Леон. — Поэтому я просто буду выполнять ваши поручения. Значит, вы считаете, что ехать к Катрин и говорить с ней бесполезно? — Не только бесполезно, но может и навредить. Она перепугается, а её сын, того и гляди, попытается заколоть вас вашей же шпагой. Поэтому мы пока что оставим её в покое — до следующего полнолуния около недели, и надеюсь, что за это время между Катрин и Турнье сохранится нечто вроде хрупкого перемирия. — Так что же мы будем делать? — Как что? Искать исцеление для оборотня, естественно! И Эжени решительно повернулась к рядам книг, которые ровными рядами выстроились на полках, как генерал поворачивается к строю солдат, готовый отдать им приказ вступить в бой.

***

Все последующие дни слились для Леона в один бесконечно долгий день, в котором он и Эжени сидели в библиотеке, разбирая мелкий шрифт в старинных книгах, читая рецепты и заклинания, порой удивляясь, порой ужасаясь, а иногда и смеясь над выдумками древних, которые могли оказаться вовсе и не выдумками. За окном беспрестанно шёл мокрый снег, иногда превращавшийся в дождь, на дорогах было грязно и слякотно, деревья стояли голые, умоляюще протягивая руки-ветви к небу, но небо не желало их слушать и продолжало засыпать Бретань, а возможно, и всю Францию, липким вязким снегом. Иногда, когда становилось совсем невмоготу сидеть за книгами, Леон выбирался в деревню, осторожно расспрашивал местных про оборотня, но ничего нового не узнал. Крестьяне передавали из уст в уста пугающие поверья о человеке-волке, который каждое полнолуние выходит на охоту за христианскими душами, о том, как он, не найдя этих самых душ, пытается утолить свой голод овцами и козами, о его огромных размерах, светящихся в ночи жёлтых глазах и исходящем из пасти пламени. Говорили, что зверь этот появился в здешних местах около года назад и с тех пор бродит по лесам, каждое полнолуние наводя на людей страх жутким воем. Леон не упоминал в своих расспросах ни Катрин Дюбуа, ни Абеля Турнье, и не разговаривал с ними, хотя во время своих визитов в деревню видел их обоих. Катрин ещё больше похудела и осунулась — сын Портоса не знал, было ли это связано с приближающимся полнолунием или с переживаниями женщины из-за Турнье, своих детей и своей пока ещё не до конца раскрытой тайны. Её огромные голубые глаза девы Марии смотрели с затаённой болью, и Леон едва не кинулся к ней и не признался во всём, но вовремя опомнился: Эжени не зря говорила ему, что расспросы в лоб могут всё погубить. Что касается Абеля Турнье, то он был, как обычно, мрачен, насторожен, отпускал жестокие шуточки и намекал, что в лесах развелось немало волков, неплохо было бы собраться всем вместе и устроить большую охоту на них. Многие из местных поддерживали его, но Эжени, когда Леон рассказал ей о планах Турнье, прямо заявила, что не позволит устраивать охоту, по крайней мере, в ближайшее время, пока не разрешится ситуация с Катрин Дюбуа. И она разрешилась — весьма неожиданным образом, как, впрочем, разрешалось вокруг капитана Леона большинство ситуаций за последнее время. Однажды утром, сразу после завтрака (горячая баранина, гусиный паштет, острый сыр и вино с пряностями были как нельзя кстати в этот холодный зимний день) Эжени и Леон, как обычно, уединились в библиотеке. Бывший капитан понимал, что они проводят слишком много времени вместе, среди местных наверняка уже поползли слухи о тайной любовной связи между госпожой Эжени и её стражником, и нехорошо молодой девушке столько часов находиться наедине с мужчиной. Но Эжени это как будто совсем не волновало, да и вообще в этом диком краю правила приличия соблюдались не так, как в шикарном и шумном Париже, где едва ли не в каждом доме под маской добродетели прятались порок и разврат, и знатная дама могла выглядеть невинной голубицей, хотя у неё имелось два или три любовника, разумеется, не считая мужа, который, само собой, тоже не являлся образцом супружеской верности. В Бретани всё было как-то проще и честнее, и Леон искренне надеялся, что репутация Эжени де Сен-Мартен не пострадает из-за того, что они так много времени проводят вместе. Сюзанна предана своей госпоже и не станет распускать про неё слухи, а Бомани и вовсе будет молчать, как камень, но их видели множество раз, скачущими бок о бок к лесу, заходящими в дома крестьян, рано утром возвращающимися из церкви после той истории со священником и ундиной... Нет, слухи непременно пойдут, обеспокоенно подумал Леон, даже не пытавшийся сосредоточиться на страницах лежавшей перед ним книги. — Нашла! — вырвал его из раздумий голос Эжени. Она низко склонилась над книгой, придерживая падавшие на лицо волосы, её глаза заблестели так же, как в тот день, когда она объявила о своей догадке насчёт Катрин Дюбуа. — Думаю, всё остальное она испробовала — молилась, умывалась святой водой, надевала заговорённый пояс, перепрыгивала в волчьем обличье через острые ножи, ела хлеб и проливала свою кровь. Но есть способы, для которых ей нужна помощь другого человека. Например, чтобы кто-нибудь позвал её по имени, когда она превращена в волчицу. Здесь ей мог бы помочь сын, если он, конечно, знает о проклятии своей матери. Но найденный мной способ... он сложнее. — Говорите же, не томите! — попросил Леон. — Согласно записям некоего странника Мартина, которого многие считали колдуном и чернокнижником, волка-оборотня можно расколдовать, если ранить его в волчьем обличье. Но есть и плохая новость: с тем, кто ранит оборотня, произойдёт что-то нехорошее. Он может сам стать оборотнем, пасть замертво в тот же миг или умереть через год. — Невесёлое решение, — присвистнул Леон. — Именно поэтому я не хочу, чтобы это делали вы или я, — Эжени заметно побледнела. — Возможно, Катрин знает об этом способе, но она не может подставить под удар сына. Выйти же в волчьем обличье к охотникам означает верную смерть — они её не просто ранят, они её убьют. Да даже если и ранят — она превратится у них на глазах, и тогда её сожгут как ведьму, а детей... хорошо если отправят в какой-нибудь приют. — Здесь нам бы пригодился Абель Турнье, — зло сказал Леон. — Пусть ранит Катрин, освободит от проклятия, а там пускай хоть падает замертво, хоть подыхает через год, хоть сам превращается в волка. — Нам нужно срочно рассказать всё Катрин, — Эжени поднялась с места. — Мы нашли способ, пусть и опасный. Надо заманить Турнье куда-нибудь, где он не сможет избежать встречи с волчицей. Он, конечно, будет вооружён, наверняка захватит с собой серебряные пули... но надо попытаться! Оборотни, если верить легендам, очень живучи, так что Катрин может выжить, а потом, когда проклятие спадёт, можно будет залечить её рану. — Нехорошо использовать её как наживку для охотника, — поморщился Леон. — Нехорошо, но если это даст ей возможность избавиться от проклятия? В любом случае, мы предоставим ей выбор. У нас теперь есть что ей предложить, в конце концов, этот способ — не единственный... Теперь, надеюсь, она нас послушает. — Но надо торопиться, — Леон поглядел за окно, в беспросветную серость. — Полнолуние будет уже этой ночью.

***

Медлить было нельзя. Они быстро собрались в дорогу, Эжени взяла с собой пистолет, коротко пояснив, что он заряжен серебряными пулями, оба оделись потеплее, оседлали лошадей и вскоре уже мчались в сторону деревни. До домика семьи Дюбуа всадники добрались быстро, но там их ждало разочарование. Сколько Леон ни колотил в дверь, сколько Эжени ни кричала, зовя Катрин и её детей, всё было бесполезно — им никто не откликнулся, дверь оставалась запертой, дом был пустым и безжизненным. — Госпожа Эжени, господин Лебренн! — из соседнего дома на шум выглянула пожилая круглолицая женщина, зябко кутавшаяся в плащ. — Вы никак Катрин ищете? Опять её сорванец что-то натворил? — Ты знаешь, где она? — Леон шагнул к ней. — В соседнюю деревню уехала, к свекрови, — охотно пояснила соседка. — Муж-то у Катрин был не из наших мест, его мать так в той деревне и живёт. Вот Катрин детишек-то к бабушке и повезла, а то, видать, соскучилась старушка по ним... — она глубоко вздохнула. — Откуда ты знаешь? Это она тебе сказала? — настороженно спросил Леон. — Так прямо не говорила, — женщина поджала губы, — она вообще очень скрытная стала, и не поймёшь, что с ней. Так я ж не слепая, сударь! У меня и глаза есть, и уши имеются. У Катрин больше и родных-то нет никого, куда ей ещё податься, да ещё и с детьми? Ещё пара минут ушла на выяснение пути в соседнюю деревню и описание дома, в котором жила бабушка Оливье и Элизы, но вскоре всадники вновь неслись по дороге. Они не переговаривались — всё было ясно и так. На время очередного полнолуния Катрин решила обезопасить себя и свою семью, уехав подальше от Турнье и остальных охотников. Детей она оставит у бабушки, а сама ночью уйдёт в лес, где и будет скрываться от людских глаз. Хороший план, вот только Абель Турнье не из тех, кто легко упускает из рук добычу. Он может узнать у словоохотливой соседки то же, что узнали Леон с Эжени, — а может быть, уже узнал. И теперь он снова мчится по следу за своей жертвой, чтобы подкараулить её в лесу и сделать решающий выстрел из ружья. В то, что Турнье испытывает какие-либо чувства к Катрин, Леон не верил ни минуты. Скорее всего, охотник просто хотел овладеть ею, а теперь, когда она не покорилась, решил её уничтожить. К соседней деревне Леон и Эжени добрались уже затемно, на порядком измученных лошадях. Девушка всё время поглядывала на небо, выискивая за облаками и туманом идеально ровный диск луны, её спутник больше смотрел по сторонам. Ещё сколько-то времени ушло на то, чтобы разыскать дом матушки Дюбуа, как называли здесь свекровь Катрин. Наконец, взбаламутив всех местных, всадники доехали до низенького домика, который словно сошёл со страниц какой-то старой сказки, и Эжени, соскользнув с коня, устало постучала в дверь. Сначала на стук никто не отвечал, потом за дверью послышался еле слышный скрип половиц, и чей-то дрожащий голосок спросил: — Кто там? — Элиза? — девушку окончательно оставили силы, и она присела перед дверью. — Это я, госпожа Эжени де Сен-Мартен! И со мной господин Лебренн! — Простите, госпожа Эжени, — пролепетала девочка, — но мама не велела никому открывать дверь. Даже вам. — А где твоя мама? И твой брат? — спросила Эжени. — Мама ушла, а мне сказала ложиться спать, — в голосе Элизы зазвучали слёзы. — Но я не могу, мне страшно! Бабушка уснула, а я сижу здесь. А Оливье ушёл, хотя мама велела ему сидеть дома и присматривать за мной. Ох, она накажет его, когда вернётся! — Как ушёл? Ночью? Куда? — Я не знаю... — Послушай, Элиза, — Леон, по примеру Эжени, опустился на одно колено возле двери — благо, там было не слишком грязно. — Твоя кукла, которую ты наряжала, у тебя с собой? — Да, — кажется, девочка так удивилась неожиданному вопросу, что даже перестала плакать. — Её зовут Анна, она моя подружка. — У Анны очень красивое платье, — Леон старался говорить как можно мягче. — Ты сама его сделала? — Даа... и немножко мама помогала. — Где ты взяла эти чудесные лоскутки, из которых сшито платье Анны? Наверное, мама отдала тебе свой старый платок или передник? — Нет, она принесла эти лоскутки и сказала, что их потеряла одна девочка, но мне они могут пригодиться, — теперь в голосе Элизы звучало любопытство. — А что такое? — Нет-нет, ничего, — Леон потряс головой, чувствуя направленный на него пристальный взгляд Эжени. — Ты умная девочка, Элиза, ведь так? Так будь умницей и дальше: никому не открывай дверь... кроме своего брата и матери, конечно. И уж особенно не открывай Абелю Турнье! — Оливье говорит, он дурной человек, — голос девочки вновь задрожал. — И он прав. Поэтому никому не открывай, дождись утра, и... и я подарю тебе новых лоскутков на платье, — Эжени издала едва слышный смешок. — Ты поняла, Элиза? — Поняла, господин Лебренн, — прошелестела та. — Вот уж не думала, что вы так прекрасно ладите с детьми, — заметила Эжени, когда они на своих уставших лошадях направлялись к лесу. — Эта была чистой воды импровизация, — пробормотал Леон, лихорадочно размышляя, что же делать дальше. Поймёт ли Катрин, наверняка уже обратившаяся в волчицу, что они хотят её спасти? Сколько в ней осталось человеческого, а сколько — звериного? Не повторится ли история с ундиной, которой он хотел помочь, а она едва не загрызла его? Лес здесь был не таким густым, как во владениях Эжени, но вокруг царила темнота, разбавляемая лишь слабым светом луны, пробивавшимся сквозь тучи. Кони тревожно фыркали, их копыта вязли в липком мокром снегу, каждое дерево и каждый куст казались в темноте фантастическими ночными чудовищами. Леон уже отчаялся найти здесь кого-либо и готов был начать просто выкрикивать имя Катрин Дюбуа, в надежде, что острое волчье ухо его услышит, но тут ветер донёс до него слабый крик. — Вы слышали? — встрепенулась его спутница. — Слышал, — он уже разворачивал кобылу в направлении звука. За то время, что они неслись по лесу, крик повторился ещё дважды. В нём звучал не то страх, не то гнев, голос был тонкий, ломкий, мальчишеский. — Оливье, — выдохнула Эжени. Ланселот и вороная кобыла летели бок о бок, но чем быстрее они приближались, тем более нервными становились лошади. Они то и дело оглашали воздух коротким ржанием, прядали ушами, всё чаще останавливались и начинали топтаться на одном месте и в конце концов просто отказались идти вперёд. — Они чуют оборотня, — прошептала Эжени, спешиваясь. Леон последовал её примеру, и дальше они продвигались уже пешком. Впрочем, им не пришлось долго блуждать — все те, кого они хотели и не хотели найти, собрались на небольшой полянке, озарённой светом луны, которая ровно к этому времени соизволила выглянуть из-за туч. На поляне, повернувшись спиной к толстому стволу дерева, стоял мужчина — по худобе и длинным, собранным в хвост волосам Леон узнал в нём Абеля Турнье. Охотник прижимал к себе мальчика, одной рукой сжимая его шею, а другой приставляя к виску пистолет. Оливье Дюбуа время от времени судорожно дёргался, пытаясь высвободиться, но Турнье только сильнее стискивал его. А перед ними стояла самая большая из волчиц, когда-либо виденных Леоном. И пусть из её пасти не исходил огонь, а за спиной не простирались крылья, она всё равно внушала страх. Чёрная шерсть отливала синим в неверном свете луны, глаза горели, как два маленьких костерка, из пасти вырывалось глухое рычание. Нижняя губа огромного зверя приподнялась, обнажая острые желтоватые клыки. Такое зрелище могло бы испугать кого угодно, но Абель Турнье был либо бесстрашным, либо сумасшедшим, потому что он только сильнее притянул к себе мальчика и крикнул: — Эй, ты! Порождение ада! Выйди на свет, чтобы я мог поразить тебя! — Нет, не надо! — Оливье дёрнулся, попытался укусить охотника за руку, и тот с коротким ругательством двинул его рукояткой пистолета в висок. Мальчик тут же обмяк в его руках. Волчица зарычала сильнее, и в её рыке Леону почудился болезненный стон матери, у которой отнимают дитя. Она подобрала лапы, готовясь к прыжку, и в этот момент Турнье выстрелил. Пуля попала волчице не в грудь, как он метил, а в бок, но она всё равно содрогнулась всем телом и с мучительным воем повалилась в траву. Отчаянное «Нет!» Эжени слилось с шумом крови в ушах Леона, и он бросился вперёд. Турнье, вздрогнув от внезапного крика, начал оглядываться, но не успел повернуться до конца — Леон налетел на него и сбил с ног. Оба они покатились по земле, вцепившись в пистолет. Оливье, упавший ничком, уже пришёл в себя, и Леон, катаясь по земле, краем глаза заметил, что мальчик встаёт на четвереньки и трясёт головой. Эжени бросилась к нему, выхватывая пистолет, но она явно опасалась стрелять, боясь задеть Леона. Противники, кряхтя и тяжело дыша, схватились за пистолет Турнье: каждый пытался выкрутить другому руку и отнять оружие. Говорить не было сил, и они только молча прожигали друг друга взглядами, со свистом дыша сквозь стиснутые зубы. Охотник, судя по всему, был не столько ошеломлён, сколько разозлён внезапным появлением Эжени и её помощника, и теперь он явно намеревался убить их обоих. Вдруг что-то тяжёлое, пахнущее шерстью, лесом, кровью и чёрт знает чем ещё, навалилось на Леона, сдавило всё тело, лишило возможности дышать, видеть, двигаться. Турнье коротко вскрикнул и страшно захрипел, в лицо и шею капитану ударило что-то горячее, и он ощутил на губах солёный вкус. Потом гигантская туша соскользнула с него, и он схватился за грудь, пытаясь понять, не сломала ли волчица ему рёбра. Турнье истекал кровью, бьющей из перегрызенного горла, и пистолет валялся рядом, выпав из его безжизненной руки. Где-то сбоку Оливье Дюбуа дрожащим голосом повторял: «Мама, мама, нет, мама!». Леон с трудом нашёл в себе силы сесть и повернуться к волчице. Вот только она уже не была волчицей. На земле лежала голая окровавленная женщина, чья нагота была прикрыта только длинными тёмно-рыжими волосами, и Леон не смог не отвести взгляд. Руки Катрин Дюбуа пытались зажать страшную рану на правом боку, побелевшие губы что-то шептали. Сын с криком «Мама, нет!» рванулся к ней, и Леон, почти не думая, обхватил его за плечи. — Стой, нельзя! — Пустите! — забился мальчишка. — Моя мама умирает! — Нет! — неожиданно громко вскричала Эжени. — Не сегодня! Слышите — не сегодня! Она отбросила пистолет, подбежала к раненой и, упав рядом на колени, обхватила её руками. Леон продолжал бездумно удерживать Оливье, чьи попытки вырваться постепенно слабели, а сам безотрывно наблюдал за тем, как Эжени гладит израненное обнажённое тело Катрин Дюбуа, и из-под пальцев её исходит слабое золотое свечение, ужасная рана постепенно затягивается, а дыхание раненой становится всё более и более ровным.