Страшные сказки Бретани

Когда Эжени сообщила о письме матери Леону дю Валлону, тот, разумеется, пожелал отправиться вместе с ней. На осторожные замечания девушки, что дорога до монастыря не так уж длинна и не то чтобы полна опасностей, а в женском монастыре он вряд ли будет желанным гостем, Леон только усмехнулся и ответил, что обещал защищать Эжени, а защищать — означает сопровождать её везде и всюду, потому что неизвестно, какая ещё нечисть водится в этих краях. Замечание было совершенно справедливым, да и Эжени, говоря по правде, совсем не хотелось расставаться со своим спутником и любовником, поэтому к Матильде де Сен-Мартен они отправились вместе. Монастырь святой Катерины располагался в нескольких днях пути от владений Эжени, и при желании она могла бы часто навещать свою мать, но такого желания у неё не было. Она слишком хорошо помнила, какой подавленной и погружённой в своё горе выглядела мать после похорон отца, как каждая из них тонула в своей печали, не имея ни сил, ни возможности поддержать другую, как мать проводила дни и ночи в бесконечных молитвах, в то время как Эжени рыдала в своей комнате, носилась по полям и холмам на Ланселоте или сидела в библиотеке, безучастно глядя из окна в отвратительно ясное небо и ненавидя его и ослепительно палящее солнце за то, что небо не посерело, а солнце не скрылось из уважения к её горю. Потом мать неожиданно объявила о своём решении удалиться в монастырь и вскоре уже покинула замок, а Эжени осталась в одиночестве и теперь глушила своё горе трудом, возясь с конторскими книгами, подсчитывая бесконечные цифры и радуясь, что отец, по крайней мере, не оставил им долгов. И вот теперь она ехала к матери, которая оставила свою дочь в беде, и Эжени до сих пор не смогла простить ей этого, как и Матильда не смогла простить дочери смерти мужа. Она никогда не произносила этого вслух, но Эжени чувствовала направленный на неё тяжёлый взгляд матери, ощущала невысказанные упрёки — в том, что Эжени не следила за здоровьем отца, раз уж он сам не желал следить за ним, в том, что не смогла помочь ему, когда он заболел. Иногда Эжени даже казалось, что мать знает о её способностях и ненавидит дочь за то, что та не смогла исцелить отца. Но что она могла сделать? Однажды вечером Венсан де Сен-Мартен, больше недели страдавший от жестокой простуды, по обыкновению прокашлявшись и выпив горячего вина с пряностями, отправился спать, а наутро его нашли мёртвым — он лежал на постели, иссиня-бледный и холодный, руки были скрещены на груди, а цвет лица почти сливался с белизной рубашки. Судя по его спокойному лицу, он умер мирно, во сне, но Эжени и её мать это мало утешало. Бомани тогда всё бормотал что-то про злых духов, поселившихся в доме, ходил по замку, зажигая какие-то благовония и напевая песнопения на незнакомом языке, пока Матильда в резких выражениях не запретила ему это делать. Эжени ещё никогда не видела, чтобы её мать была так груба со слугами. Сюзанна выплакала все глаза — втайне от Матильды, которая от слёз служанки начинала сильнее плакать сама. Так они и жили, каждый в своём горе, и замок Сен-Мартен остался окутанным завесой печали даже тогда, когда Матильда уехала в монастырь. И так было до тех пор, пока сюда не прибыл Леон дю Валлон. «Он вдохнул жизнь в наш дом», — думала Эжени, искоса наблюдая за бывшим капитаном, едущим по дороге рядом с ней. «Сюзанна вся расцвела и больше почти не плачет, Бомани теперь спокойнее стареть, зная, что в случае чего меня и Сюзанну есть кому защитить. Даже в меня он вдохнул жизнь, показал новые её стороны, прежде мне незнакомые...». Тут она смущённо опустила голову, стараясь скрыть улыбку. Леон тем не менее заметил это и тоже усмехнулся, хотя вряд ли знал, чему улыбается его спутница. Солнце светило ярко всю дорогу, небо тонкими штрихами прочерчивали силуэты птиц, земля подсохла за последнее время, и копыта лошадей уже не вязли в ней, цветы пьянили своими запахами, и голова кружилась от буйства красок: синевы неба, зелени листвы, алых, белых, жёлтых и розовых цветов. Даже белизна рубашки Леона казалась ярче, а чернота плаща и шляпы — гуще, перо же на шляпе прямо-таки пламенело алым цветом. Эжени по-прежнему была одета в серое дорожное платье, но подумала, что по возвращении надо будет как-то разнообразить свой гардероб, достать из него глубоко запрятанные голубые, зелёные и кремовые платья. Едва ли Леону нравится, что его возлюбленная ходит в нарядах одних и тех же тонов и фасонов. Хотя ему, скорее всего, она больше всего нравится вообще без одежды... За такими мыслями, редкими дорожными разговорами и страстными ночами в гостиницах время пролетело незаметно, и вскоре путники уже добрались до места своего назначения. Они остановились в гостинице, и в монастырь Эжени отправилась одна — Матильде де Сен-Мартен вовсе незачем было знать о стражнике её дочери и о том, насколько глубоко продвинулись её отношения с этим стражником. Монастырь святой Катерины выглядел незыблемым, твёрдо стоящим на земле и всем своим видом внушал уверенность в своей прочности. «Наверное, так и должно выглядеть место, куда люди удаляются от мирской суеты», — подумала Эжени, подъезжая ближе. Крепкое приземистое здание серовато-коричневого цвета с круглыми башенками по бокам и вытянутыми узкими окнами чем-то напомнило ей её собственный замок. Сообщив о цели своего визита и отдав Ланселота на попечение слуг, девушка прошла во двор и огляделась. Сад монастыря изобиловал цветами, среди которых особенно выделялись ярко-алые розы. Эжени с удовольствием подошла бы ближе, полюбовалась ими и вдохнула их аромат, но её уже позвали внутрь. В монастыре было тихо и сумрачно, яркий солнечный свет почти не проникал сюда через узкие окна. Пахло благовониями, с многочисленных распятий на Эжени смотрело суровое лицо Христа, и она внезапно ощутила слабость и страх, как будто её тайну в любой миг могли раскрыть, как будто Христос оторвал бы руку от распятия, указал на неё и обличающим голосом воскликнул: «Грешница! Блудница! Ведьма! Она взяла в любовники своего стражника, защищает нечистую силу и творит колдовство!». Эжени поспешно тряхнула головой, уверяя себя, что всё это глупости, она — живой человек, а не вампир или ундина, и ничто не помешает ей войти в Божий храм, даже будь она трижды колдуньей. Матильда де Сен-Мартен, ныне сестра Тереза, ожидала дочь в своей келье. Они не виделись меньше года, но за это время мать Эжени сильно изменилась. Лицо её, и раньше бывшее чуть вытянутым, исхудало и вытянулось ещё больше, большие серые глаза, точь-в-точь такие же, как у дочери, теперь стали и вовсе огромными, тонкие сухие губы и узкие брови казались просто полосками на лице. Чёрное одеяние придавало коже Матильды ещё больше бледности, тёмных волос не было видно из-под платка, но Эжени не сомневалась, что в них уже блестит седина. «Боже, как она постарела!» — ужаснулась она. «Неужели и я к сорока годам стану выглядеть так же?». — Здравствуй, матушка, — она подавила неизвестно откуда взявшееся желание присесть в реверансе, затворила дверь и скромно опустилась на стул напротив Матильды. — Эжени, дочь моя, благослови тебя Господь, — мать скорбно вздохнула. — Ты так разрумянилась — щёки прямо горят! Нет ли у тебя жара? — Это от дороги и от жаркого солнца, — смиренно ответила Эжени, мысленно сетуя на мать. «А если бы я была бледна, она стала бы причитать, что я целыми днями сижу взаперти и не бываю на улице! Почему она так стремится найти во мне какую-нибудь болезнь?». — Да, дни сейчас и правда очень жаркие, — вздохнула Матильда. — Откроешь окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха, а из него такой запах роз, что просто невозможно дышать! Мать настоятельница выговаривала Полю, нашему садовнику, что он зря посадил эти цветы: они своим запахом и видом отвлекают сестёр от мыслей о Боге и напоминают им о мирских соблазнах. — У вас такая суровая настоятельница? — поразилась Эжени. — Боже, это ведь просто цветы! Неужели и ты разделяешь её мнение? — Нет, просто у меня кружится голова от их запаха, — на губах матери промелькнула тень улыбки. — Но должна признать, они очень красивы, и у Поля просто золотые руки, хотя сам он весьма дерзкий юноша. А мать Христина действительно сурова. Я хоть как-то могу противостоять её гневу, меня она не трогает, но молоденьких послушниц не щадит. Бедные девушки! — она с тоской посмотрела на дочь. — Прошу тебя, открой окно. Лучше уж пусть моя голова болит от запаха роз, чем от духоты кельи. Эжени послушно подошла к узкому окну, отворила его и выглянула наружу. Из окна как раз виднелись кусты роз, усеянные крупными алыми цветами, в которых и впрямь было что-то, напоминающее о порочности, совершенно неуместное в стенах монастыря. Своим запахом, невероятно густым и сладким, своим ярким цветом, своей пышностью они будто бросали вызов иссушённым постом монахиням, дерзко напоминая о радостях земной жизни. Возле одного из кустов возился человек — должно быть, тот самый садовник Поль. Сверху Эжени могла разглядеть только копну густых светлых волос. — Я писала, что должна поговорить с тобой об одном очень важном деле, — мать повернулась к ней. — Это касается твоего отца. — Я слушаю, матушка, — Эжени оторвалась от созерцания сада и перевела взгляд на неё. — Ты знаешь, что мы с Венсаном жили в мире. Может, между нами не было горячей любви, наш брак был заключён по расчёту, но мы старались уступать друг другу, насколько это было возможно. Бог дал нам единственное дитя, тебя, но мы пытались дать тебе достойное воспитание и образование, найти тебе хорошего мужа, — Эжени могло показаться, но в голосе матери она услышала нотки разочарования. — Венсан не умел выражать свою любовь, но он был верен мне. По крайней мере, я так думала. Она вытащила из-под подушки измятый и пожелтевший листок бумаги. — Уезжая из замка, я взяла с собой письма, которые твой отец хранил запертыми в ящике своего стола. Не знаю, зачем, но мне хотелось прочитать их все — хотелось, чтобы после смерти Венсана оставалось что-то, напоминающее о нём, хотелось вновь услышать его голос... Он переписывался с родителями, когда был моложе, с друзьями, мы с ним тоже писали друг другу, и среди писем не было ничего необычного... пока я не наткнулась вот на это. Матильда помахала листком, который она держала в руке. — Твой отец переписывался с некоей женщиной по имени Корнелия, и их переписка носила... весьма интимный характер. Я не осуждаю Венсана, — мать вскинула руки, — это было ещё до нашего брака, и он мог встречаться с другими женщинами! Но последнее письмо... оно написано им за несколько дней до смерти. Он хотел послать его этой Корнелии, кем бы она ни была, но так и не сделал этого. Неотправленное письмо пролежало в ящике стола до тех пор, пока я не забрала его с собой в монастырь. Совсем недавно я прочитала его и решила немедля известить тебя. Эжени... Ты слышишь меня? Эжени! — Да, матушка, — пробормотала девушка, но взгляд её был прикован к саду и действу, разыгрывавшемуся возле розовых кустов. К садовнику подошла монахиня и что-то сказала ему. Затем они оба шагнули в сторону и скрылись между кустов. Эжени невольно вытянула шею, чтобы увидеть, что там происходит, хотя об этом можно было легко догадаться. Среди алых цветов мелькнуло чёрное одеяние монахини, коричневая куртка садовника, ветви закачались, две видневшиеся за ними фигуры слились в объятиях, а потом монахиня вырвалась и стремглав побежала прочь, путаясь в длинной юбке и едва не падая. В какое-то мгновение она подняла голову, и Эжени поспешно отпрянула от окна, опасаясь быть замеченной, но перед глазами её остался образ девушки — юное, волевое и сильное лицо с белой кожей, большими глазами и ровными чёрными дугами бровей. Из-под платка на высокий чистый лоб упала тёмная прядь, нежные губы раздвинулись в хитрой улыбке. «Видимо, не все послушницы трепещут перед суровой матерью Христиной», — подумала Эжени, отворачиваясь и пряча усмешку. — Я слышу, матушка, — повторила она. — Отец вёл переписку с какой-то женщиной по имени Корнелия, и тебя это волнует. — Прочти сама, — Матильда протянула ей письмо. Эжени взяла его и уставилась на желтоватую бумагу, пытаясь разобрать почерк своего отца, который всегда был и остался неровным. Буквы расплывались, наскакивали одна на другую, письмо пестрило кляксами и зачёркиваниями — должно быть, отец писал его в состоянии сильнейшего душевного волнения. «Корнелия! Я заклинаю тебя Гекатой всеми богами, в которых ты веришь, если ты веришь вообще во что-либо, кроме своей безудержной гордыни: оставь меня в покое! Я — не тот человек, который тебе нужен, клянусь тебе! Дни нашей безумной молодости давно прошли, я теперь уже не тот, что прежде, я остепенился. Я женатый человек и верен своей жене, а ещё у меня почти взрослая дочь. Я не могу бросить всё и сорваться в пучину безумства, как делал это раньше! Я знаю, какой опасной ты можешь быть, поэтому умоляю, прошу, предупреждаю тебя: не смей причинить вред моей семье! Матильда ничего не знает о тебе, она верит мне, Эжени же и вовсе девочка невинное дитя. Каким сильным бы ни было твоё вол искусство, я не верю, что ты тронешь юную девушку, почти ребёнка! Если ты считаешь, что я поступил бесчестно, бросив тебя и разбив тебе сердце (хотя я множество раз объяснял тебе, почему был вынужден так поступить), направь свою месть на меня, но не трогай мою семью. Повторяю ещё раз, как и множество раз до этого: мне очень жаль. Я не собирался причинять тебе боль, я ведь и правда любил тебя. Но иногда наступает время, когда человеку приходится выбирать между своим и чужим, между долгом и любовью. Я выбрал долг, и ты, пусть ты и живёшь только своими желаниями и стремлениями, должна меня понять. Ты не была бы счастлива со мной, как и я не был бы счастлив с тобой. Тебе нужен был такой же, как ты, ровня тебе. Если в тебе ещё осталась хоть капля искра милосердия, прошу: отпусти меня.

Венсан де Сен-Мартен»

— Это всё очень печально, — Эжени окончила чтение и протянула письмо матери, но та покачала головой. — Пусть лучше останется у тебя. Я не могу держать его у себя, спать с ним под подушкой, мне кажется, оно жалит меня, подобно ядовитой змее! — Так ты хочешь, чтобы теперь оно жалило меня? — едва произнеся колкость, девушка уже пожалела о ней. Лицо матери стало суровым, брови нахмурились, а в голосе зазвучали полузабытые стальные нотки. — Эжени! Я удалилась в монастырь, чтобы забыть о тяготах мирской жизни, и вовсе не хочу, чтобы они настигли меня здесь! Ты в любом случае располагаешь большей свободой, чем я, и сможешь что-нибудь сделать. — Что именно, матушка? — Найти старых друзей Венсана, расспросить их о его возлюбленной по имени Корнелия. Писем, которые она писала ему, совсем мало, она не сообщает ни своей фамилии, ни места, из которого отправлено письмо, да и вообще изъясняется какими-то загадками. Но я боюсь, что она чем-то шантажировала твоего отца. Быть может, — Матильда совсем помрачнела, — у неё был внебрачный ребёнок от Венсана. И теперь, как знать, он может заявить свои права на владения твоего отца! Вдруг твой отец и Корнелия вступили в тайный брак? И тогда твои права и твоё происхождение окажутся под угрозой! — Я не верю, что отец мог поступить столь бесчестно, — поморщилась Эжени. — И в письме ни слова нет ни о каком ребёнке, кроме меня! — В письме вообще мало понятных слов, — Матильда тоже поморщилась, точно так же, как её дочь. — Например, кто такая Геката, которой он заклинает Корнелию, а потом зачёркивает её имя? — Богиня колдовства и тёмных сил у древних греков, — Эжени напряжённо смотрела на письмо, пытаясь ухватить крутящуюся в голове мысль. В ушах у неё эхом отдавались слова «выбирать между своим и чужим, между долгом и любовью». Где-то она уже слышала эту фразу... — Господи, этого только ещё не хватало! — мать перекрестилась. — Колдовство! Боже, у меня и так возникли нехорошие подозрения насчёт смерти Венсана. — Ты думаешь, что его убили? — девушка вытянулась в струнку в ожидании ответа. — Нет, — лицо Матильды стало бесконечно скорбным, и она снова перекрестилась. — Я думаю, что твой отец совершил величайший грех и покончил с собой. — Так поэтому ты ушла в монастырь? — осенило Эжени. — Молиться о душе самоубийцы? — Тише! — мать с тревогой поглядела на дверь. — Никогда не знаешь, не подслушивает ли кто-нибудь... Я не хочу верить в это, но твой отец неплохо разбирался в травах, лекарственных и ядовитых, у него была богатая библиотека. Если бы он захотел изготовить какой-нибудь яд, он с лёгкостью смог бы это сделать — а потом принял его. — Но зачем ему накладывать на себя руки? — недоумевающе воскликнула дочь. — Если бы я знала! — вздохнула Матильда. — Но ты читала письмо. Эта Корнелия шантажировала его! Угрожала причинить вред нам с тобой... — она побледнела. — Должно быть, она богата и имела возможность нанять людей для нападения. Возможно, она также имеет вес при королевском дворе. Или знает толк в ядах — не зря ведь Венсан упоминал какое-то искусство... В любом случае эта женщина очень опасна. И я позвала тебя сюда, чтобы предупредить. Мне, удалившейся от мира, вряд ли что-то угрожает в стенах монастыря — кому нужна старая монахиня? Но ты, моя бедная девочка... Тебе нельзя оставаться в родных краях. Выйти замуж и уехать подальше будет лучшим решением. — Ты опять об этом! — Эжени всплеснула руками. — Почему все наши разговоры сводятся к моему замужеству? Не получится ли так, что я, убегая от призрачных проблем, найду настоящие? Если муж будет груб и жесток, будет изменять мне? После смерти отца прошло десять месяцев, и никто не пытался выселить меня из замка или объявить незаконнорожденной. «Убить меня пытались множество раз, но это никак не связано с загадочной Корнелией, поэтому про это я матери говорить не буду», — добавила она про себя. — В конце концов, я тоже могу быть опасна! — решительно заявила она, но Матильда только грустно усмехнулась и покачала головой. — Моя девочка! И откуда вы такие берётесь — храбрые, безрассудные, думающие, что знаете всё на свете! Камилла вон тоже заверяла меня, что справится без посторонней помощи — а у самой глаза на мокром месте, губы дрожат, лицо бледное... — Камилла? — Камилла Башелье, одна из девушек, воспитывающихся здесь. Её отец — богатый человек, но до дочери ему дела нет, поэтому он отправил её сюда — учиться кротости и смирению. Вот только Камилла не желает учиться и осмеливается спорить даже с самой матерью Христиной. За что уже не раз попадала в карцер и бывала бита розгами, но сломить её дух не так-то просто. Правда, мне кажется, что бедная девочка больна, — мать снова перекрестилась. — Недавно она пришла ко мне испуганная, вся в слезах, и призналась, что либо сходит с ума, либо она одержима. — Одержима? — насторожилась Эжени. — По крайней мере, она так считает. Пару дней назад мать настоятельница наказала её за то, что Камилла дерзила ей, но она этого не помнит. Несколько монахинь видели её бродящей ночью по коридорам, но этого она тоже не помнит! — Такое бывает, люди иногда ходят во сне, — заметила дочь. — Но почему она не помнит того, что происходило днём? Другие послушницы просили её напеть неприличную песенку, которой она их научила, но Камилла не помнит, чтобы она пела какие-нибудь песенки! Другие люди говорят, что видели её говорящей или делающей что-то — чаще всего что-то неподобающее — но она не помнит этого! Камилла сказала мне, что она или сходит с ума, или в неё вселяется бес. Я с трудом отговорила её идти к матери Христине — она уже хотела во всём сознаться! Страшно подумать, что бы сделала мать Христина, которая и так девочку на дух не выносит! — Но ты ведь не веришь, что в неё кто-то вселился? — Эжени спрятала письмо за корсаж и снова взглянула в окно — кусты по-прежнему источали свой пряный аромат, но садовника там уже не было. — Не верю, — покачала головой Матильда. — Скорее уж она и правда сходит с ума, бедняжка! Я пыталась выяснить, не падала ли она с лестницы и не ударялась ли головой, но она не падала — или не помнит! Впрочем, синяков у неё как будто бы нет. — Интересно, — протянула Эжени. — Я бы хотела поговорить с Камиллой, если, конечно, ваша суровая мать настоятельница разрешит. — Тебя как будто больше беспокоит история этой девушки, чем дела твоей семьи, — недовольно заметила мать. — Почему же? — возразила дочь. — Я примусь за поиски Корнелии, когда вернусь домой, и постараюсь быть очень осторожной. А пока я здесь, почему бы не помочь девушке, с которой происходит что-то странное? — Я уже жалею, что рассказала тебе про Камиллу, — проворчала Матильда. — Чем ты можешь ей помочь, ведь ты не лекарь! Эжени промолчала, и мать снова вздохнула. — Хорошо, делай как знаешь. Ступай и постарайся поговорить с Камиллой. Ты ближе к ней по возрасту, возможно, тебе она доверится охотнее. А мне надо отдохнуть — разговор об этом проклятом письме вытянул из меня все силы, да и от запаха роз мне лучше не становится. Попрощавшись с матерью, Эжени выскользнула из кельи и, не мешкая, направилась на поиски матери Христины. Настоятельница монастыря святой Катерины оказалась высокой дородной женщиной с мясистыми щеками, двойным подбородком и пухлыми пальцами, которые она переплетала на животе, глядя на собеседницу сверху вниз. Эжени с лёгкостью могла представить, как мать Христина бьёт своей тяжёлой ладонью по лицу провинившейся воспитанницы, и её вновь охватил страх. «Я — ведьма, я не должна бояться какой-то монахини, возомнившей себе невесть кем», — напомнила она себе, но боязни это не уменьшило. Разумеется, Эжени не стала рассказывать историю о потере памяти. Она заявила, что её матери стало намного лучше в стенах монастыря, что она обрела покой и даже нашла сестёр по духу, одна из которых — Камилла Башелье, отчасти заменившая сестре Терезе дочь. И она, Эжени, хочет перед своим отъездом побеседовать с юной Камиллой, поблагодарить её за заботу о своей матери. Настоятельница пожевала губами, назвала Камиллу «дерзкой и непокорной девчонкой, самым подходящим сосудом для Дьявола», однако всё же разрешила повидаться с ней. — Она сейчас в саду, собирает целебные травы, — сообщила мать Христина. Эжени вышла наружу, прошла вглубь сада, любуясь розовыми кустами и вдыхая их аромат, и опустилась на скамью. Вскоре послышались лёгкие шаги, и раздался нежный голос: — Мадемуазель де Сен-Мартен, вы желали меня видеть? Я Камилла Башелье. Эжени вскинула голову и с удивлением узнала в стоящей перед ней молодой девушке ту самую темнобровую красавицу, которая целовалась с садовником. Теперь все её волосы были аккуратно убраны под платок, а большие глаза (при ближайшем рассмотрении они оказались озёрно-синими) смотрели настороженно. — Присядьте, — Эжени похлопала по скамье рядом с собой. — Моя мать сказала, что вы с ней очень близки, что вы ей почти как дочь. — Боюсь, сестра Тереза несколько преувеличивает, — Камилла склонила голову. — Она добра ко мне, только и всего, но она ко всем добра. — И всё же вы доверяете ей, не так ли? — как можно мягче спросила Эжени. — Вы признались ей в том, что с вами происходит. В ваших провалах в памяти. — Она сказала вам? — Камилла вздрогнула и подняла на собеседницу испуганные глаза. — Боже, зачем? Я ведь просила её никому не говорить! — Не бойтесь, я не собираюсь рассказывать об этом другим монахиням или матери Христине, — заверила её Эжени. — Я всего лишь хочу знать, что с вами происходит. Другие говорят, что видели вас делающей что-то неподобающее, но вы этого не помните, так? — Именно, — Камилла нахмурила свои соболиные брови и кивнула. — И ещё будто бы я брожу ночью по монастырю, но я никогда не ходила во сне, даже когда была маленькой! И пою непристойные песенки, которых никогда не знала! И спорю с сёстрами, и... — И целуетесь с молодым садовником? — Эжени понизила свой голос до шёпота. Краска сошла с лица Камиллы, глаза её широко распахнулись от ужаса, и она стремительно поднялась со скамьи. — Кто вам... Как вы... — Ах, значит, это вы помните? Не бойтесь, мне нет дела до ваших любовных историй, я не собираюсь раскрывать ваши секреты всем подряд. Но целоваться в розовых кустах прямо под окнами монастыря было очень неосмотрительно — любая монахиня могла вас увидеть. А что касается вашей потери памяти... — Боюсь, мне больше нечего вам сказать, — Камилла Башелье обожгла её взором потемневших синих глаз, развернулась и зашагала прочь так быстро, что слабый оклик Эжени «Постойте!» потонул в тени сада и густом запахе алых роз.